Семинаристам и другим любителям литературы:

 «Учимся писать прозу»

 

КРАСНЫЕ ОГНИ

 

Избранные главы из романа

 

…За последним вагоном

погонится отсвет по шпалам

Ты вглядишься в него –

и в груди ощутишь пустоту,

                                    будто сердце твое

                                                          уплывает

фонариком алым,

льется кровью по рельсам

                                           и гаснет

на громком мосту…

Марк Максимов

 

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

 

28 августа                                                       г. Серебрянск

 

Здравствуй, Володя!

Мне окончательно надоела эта неясность между нами (вернее, не ясно мне), и я решила сказать, что люблю тебя, если    можно так назвать то чувство, которое и испытываю к тебе.

Пока еще свежа в моей памяти наша последняя встреча, и мне кажется, что другого мне не надо, только ты будешь всегда для меня единственным. Но пугает одна мысль: что будет через пол­года, год? Вот так — люблю и сомневаюсь.

Понимаешь, не знаю даже, почему я утаила от тебя тогда, что чуть не вышла замуж. Это было в июле месяце. Мы обо всем уже договорились с Витей — что будет и как, — но в самую послед­нюю минуту, когда уже надо было идти в ЗАГС, я удрала.

Тогда в Серебрянске я о тебе почти не вспоминала. Слишком много было нового, чтобы о чем-то вспоминать. Но в ту, решаю­щую минуту, мой мозг все же среагировал — произошел ответ­ный, отрезвляющий толчок, ему я сейчас очень благодарна.

На следующий день я выклянчила отпуск и отправилась до­мой. С тобой мы почти не переписывались, и я не могла знать твоих мыслей, понимать твои интересы, а тем более — твоего от­ношения ко мне в данный момент. Может быть, ты даже вовсе не помнишь ничего и забыл о моем существовании, и мой приезд к тебе окажется совсем лишним. Помог Андрюшка. Он сказал о твоем уходе в армию, ч это все решило.

Да, я заезжала домой, и мне нужно было обернуться в один день, но ты беспечно гулял и не чувствовал абсолютно ничего.

Теперь я хочу знать: нашлась ли та девушка, которая решила тебя ждать из армии, любить и т. д. (может, это не слишком уч­тиво, но не стану перечислять)? Когда-то ты был для меня про­сто прекрасным другом, отличным человеком — я часто и акку­ратно посылала ему письма. Но сейчас... Ведь мне всегда было хорошо с тобой, даже чересчур спокойно и хорошо. И я буду лю­бить тебя, буду...

Ты извини, может, что не так, может, я скачу в своих мыслях, но пойми — я волнуюсь...

Домой приехала в девять вечера, и встреча с мамой прошла за «круглым столом» в самой «дружеской и теплой» обстановке — было сказано всего лишь несколько слов: «Мне поневоле прихо­дится тебе верить, но прошу, не делай глупостей».

В Серебрянск вернулась во вторник и с того дня жду тебя в гости. Ты мне нужен, и, по-моему, я нужна тебе не меньше. Надо же в конце концов шагнуть навстречу друг другу. Приезжай! Ес­ли тебя не устроит женское общежитие, ты сможешь остановить­ся у моих знакомых ребят, они — братья и занимают отдельную секцию. Только смотри не увлекайся — у них очень симпатичная сестра.

Лжи мне не надо.

Лариса.

 

1.

Распределения мы получили шикарные, города все столичные да солидные: Ленинград, Минск, Киев, Свердловск,    Ташкент... Мне достался Ашхабад. Нам вручали направления, и никто    по­чему-то не хотел предупреждать, что все эти города  всего   лишь места величия трестов да главков, и нам, молодым специалистам, шансов работать в  них  абсолютно никаких, потому что там    до­морощенных валом, да к тому же и с  «волосатыми руками»  ме­стного производства, а нам ехать еще и ехать уже по их могуще­ственным усмотрениям  как раз в те края, где таких специали­стов, как мы, днем с огнем, не сыщешь, потому что успели они разбежаться от прошлого выпуска. Никто не думал даже намек­нуть подобное, хоть знали бы мы, на что идем, и не бил бы нас удар разочарования сразу же  по    приезде,  —  всяк говоривший только чуток  смущался  при  наших радостных вопросах. Видно, это считали мелочью или просто не желали портить нам настрое­ния перед дальней дорогой, подтирать наши честолюбивые наме­рения, и  мы, полные  понимания собственной значимости и столь необходимого нашего присутствия в таких прекрасных городах, начали собираться и потихоньку отбывать.

Мишка Строев из параллельной группы получил направление, в точности похожее на мое, и уехал неделей раньше. Я удивился до обалдения, когда через пять дней он позвонил и, хохотнув в трубку, сказал прокисшим басом, что ждет меня в сквере на площади Карла Маркса. Недоумение сменилось тревогой, я бы­стро собрался и поехал на площадь.

— Здорово! — Круглое Мишкино лицо цвело зубастой    улыб­кой.

— Привет! Ты что, не ездил?

— Уже приехал!

— Как?

— А вот так! Пришел доложить тебе, как встретили меня  гам саксаулы и скорпионы...

— Давай выкладывай...

И Мишка  начал  «выкладывать».  Как пропали  радужные    на­дежды вместе с перспективой гулять по зеленому Ашхабаду, как получил новое направление и  отправился в Безмеин — городок «вшивенький», но «еще  ничего»  по сравнению с другими, потому что находится на краю пустыни и всего лишь в полусотне километров от Ашхабада, там «хоть по стакану в день, но воду дают», кругом жарища, «точно в камере для сушки леса», жить негде — квартиру ищи сам и питайся как хочешь, а «зряллата» с гуль­кин нос. А где искать квартиру и как питаться, если в городе не знаешь ни людей, ни обычаев и привычек, а тем более — местного языка, да еще при такой жаре и зарплате? Сдохнешь, и все! Засохнешь под туркменским  солнцем!  Но ему-то еще  повезло — могли бы загнать куда  подальше.

Конечно, про стакан воды и сушильную камеру он перетре­пал, но про питание, жилье и зарплату походило на правду, это было неожиданно и совсем не то, что нам выдавали в техникуме. Он повесил на мое бодрое настроение большой камень и бросил  его в воду.

— Вот я  и того — смылся! — Мишка снова оскалил рот в ух­мылке. —     Решал тебя предупредить, чтоб не  мотался  зря.

— Испугался  жарюки?

— Не, ну ты,  конечно, можешь двигать, это твои собственные мансы,  — обиделся Мишка. —  Я тебя предупредил? Да. Думай сам — башка есть. Никто нас там не ждет, и нужны мы им, как лошади телега, вот в чем дело.

Он собрался уйти.

— Подожди.  Документы  забрал?

— Да кто их там у меня требовал? Проще простого: вот твои документы и вали оформляться па месте. А там как потрекал я с одним в отделе кадров завода, как увидел радость по поводу мо­его прибытия на его физии, так сразу на вокзал — как раз по­езд на Красноводск и билеты в кассе есть. Ну и дернул я от той экзотики. По правде сказать, в Красноводске остался  бы, —  по­нравился городок, но туда не посылают, завода там нет, что ли...

— Теперь куда думаешь?

— Не знаю пока. Похожу, посмотрю — куда спешить?  Не боись, без хомута не останемся, — безработица у нас ликвидирована полностью и навсегда!

Он был уверен, что внушил мне. Но я еще ничего не ре­шил. И не ехать как будто бы непорядочно, но и начинать с ожи­дания картины, нарисованной Мишкой, не очень-то хотелось. Да и как с Ларкой, поедет ли она туда? Все надо было выяснить.

Это «все» неожиданно решилось на другой день. Как раз ког­да я меньше всего этого ждал и уже собрался ехать в Сереб­рянск.

Вечером я просматривал городскую газету и на четвертой странице в полосе объявлений прочитал: «Комбинату строитель­ных материалов № 2 требуются... — Дальше шел длинный пере­чень профессий, отнести к которым себя я никак не мог, но вни­зу скромно примостилась в общем-то редкая тогда строчка: «...мастер в формовочный цех №1».

Это был шанс, шанс получить работу и, самое главное, — за­бить место перед уходом в армию — можно ли было его упус­кать? Утром, чувствуя возможную конкуренцию среди своих бывших и тоже еще не уехавших соучеников, я помчался на комби­нат. Только бы место пока было не занятым, а там... Я уже пред­ставлял себе, с какой радостью меня примут, — ведь это же не шуточка для солидного предприятия — отсутствие мастера в це­ху!

Возле отдела кадров я протоптался с час — начальник где-то задерживался. Потом появился высокий мужчина — сухой, го­лый череп в тяжелых роговых очках, — погромыхал связкой ключей, отпирая обитую железом дверь, массивную решетку, и я понял — это он!

С трудом подавляя волнение — как-никак, но все же, не счи­тая практики, в первый раз на работу, да еще руководителем, — я постучал.

— Войдите, — прокуренной  хрипотой отозвались за  дверью. Осторожно переступил  порог. Кадровик сидел за деревянным барьером  и тянул  папиросу.

— Я насчет работы... По объявлению... — Для пущей    убеди­тельности протянул газету.

Он длинно посмотрел на меня, положил папиросу в пепель­ницу.

— Документы! — У него был тон милиционера на вокзале при встрече с  подозрительным прохожим.

— Вот диплом, вот паспорт, вот трудовая книжка, на  прак­тике выдали...

— Разберемся!

Он долго, поворачивая голову, процеживал толстыми стекла­ми очков мои документы — читал, как шифровку, а у меня чеса­лась спина и горели уши, словно выуживал он в документах только позорящие меня факты и собирался вывесить их на доску объявлений, что висела в коридоре сразу за его дверью. Мне уже ничего не хотелось — только бы эта процедура быстрей кончи­лась. А он вдруг спросил:

— Вам в армию в этом году?

— Да, — не понял я. При чём здесь армия?

Он еще потасовал мои документы и совсем неожиданно объя­вил:

— Нет, мы не можем вас принять.

— Почему это? — опешил я. — Вам же требуются...

— Требуются, — снизошел до объяснений кадровик. — Но ка­кой вы мастер? Только что закончили учебное заведение, ни опы­та у вас, ни...

— Где бы я набрался опыта? — уже совсем некрасиво    пере­бил я его. — Где?

— Вот то-то! Вы же ничего не умеете.

—  Что надо, то умею, — буркнул я.

—  Нет, нет и не просите, взять мы вас не можем, — Он протянул документы...

Разговаривать дальше было бесполезно. Меня душила оби­да. Я тогда еще не знал, почему кадровики так не любят оформ­лять на работу призывников и беременных женщин — как раз тех, для кого официально якобы везде горит зеленый свет. Но слышать от него, не знающего меня абсолютно, сведения о своей некомпетентности, было невыносимо. Я догадывался — не в ней причина, разъяснить, хотя бы себе, ничего не мог, хотел выдать ему пару ласковых на прощанье, но удержался, промолчал и ти­хонько прикрыл за собой дверь.

Ну не берут, и ладно! Обойдусь! Подумаешь, шарашкина кон­тора! Негодование подкатывало к горлу и опадало — тогда было почему-то жалко упущенного, а сам я казался себе мелким и неуклюжим.

На троллейбусной остановке одиноко маячил Васька Лиси­цын. Он учился на курс старше, закончил техникум в прошлом году и теперь, оказывается, работал тут, на комбинате. Я рас­сказал ему о своем провале. Васька непонятно хмыкнул, потом посоветовал:

— Топай к главному инженеру. Он мужик ничё, поможет.

— Да ну их!..

— Не, ты сходи. Попытка не пытка. Не похудеешь.  Куда еще устроишься?

Делать было нечего, и я пошел. Рассказал все — по-моему, не слишком толково, сбивчиво, но главный вопросов задавать не стал, протянул лист бумага:

— Пиши заявление.

С визой главного инженера на заявлении я снова открыл дверь отдела кадров. Череп недовольно померцал на меня  очка­ми, потом прочитал заявление и убежал с ним. Пошёл выяснять, козел! Но ничего у тебя не выйдет! Я уже твёрдо верил: главный —  мужик что надо!

Я думал, кадровик будет стесняться, прятать смущение или еще что-то в этом роде, но он вернулся и, как ни в чем не быва­ло, начал оформлять меня на работу. Тон его стал отеческим, почти ласковым, и любой случайный посетитель непременно поду­мал бы, что это он отыскал меня для комбината. И еще он ска­зал под конец:

— Мы доверяем вам ответственный участок битвы за выпол­нение плана... в виде исключения. Помните об этом...

«Куды ж там, ты доверяешь!» — хотел сгрубить я в ответ торжествующе, но снова промолчал, не стал связываться.

Так началась моя работа, и поездку в Серебрянск снова при­шлось отложить на те две законные недели, что положены при­зывнику перед уходом в армию.

 

2.

Мой призыв затягивался. Середина октября, а я все бегаю на работу и жду повестку. Это ожидание уже стало частью моей жизни, но дядей из райвоенкомата такие штучки, видимо, мало трогают.

Зато ничего не хочет ждать Лариса. Она снова зачем-то при­езжала в Новодолинск, вчера — звонок: завтра, то есть сегодня, буду проездом в Серебрянск с пересадкой у тебя. Встречай элект­ричку на три пятнадцать...

Сегодня воскресенье, и народу па пригородном вокзале тьма, едут в основном вновь испеченные горожане — недавние жители окрестных хуторов и станиц, — сумки прут, аж пыхтят, и сейчас ничего — повидали родителей, запаслись харчишками, — теперь можно жить, — работать или учиться, — до следующей субботы. Вон, правда, рыбаки прибыли, видно, с моря или с низовьев ре­ки, купили в киоске пачку сигарет и тут же закуривают — уши попухли на рыбалке, эт точно. Вот какие-то старушки, вон двое солдат, в отпуск или го отпуска — непонятно, но с первого взгля­да — не наши, приезжие, где-то громко заколготели цыганки — все это тонет в общей массе сумочников, стирается, блекнет.

Электрички приходят одна за одной: с юга, с севера, с запада — от моря, выплевывают порции людей, и толпа, морская  волна, пульсирует — то вздымается, то опадает.

Ага, вот электричка из Новодолинска. Но как бы не прозе­вать Ларису. Я стою на высокой первой платформе, тяну шею, верчу головой — ворот от перрона на привокзальную площадь двое — немножко завидую Сергею: с его стодевяностошестисантиметрового роста запросто видно в любой конец.

Ну наконец-то! Она! II сразу, точно не было двух месяцев разлуки, словно расстались мы всего лишь несколько дней назад — так свежо все в памяти и остро в ощущениях, и это наше сви­данье, намеченное и обязательное, как продолженье прежних.

— Володя...

— Здравствуй, Ларк!.. —  Я  обнял се,  уверенно    прикоснулся губами к щеке.

— Давно ждешь?

— С трех часов.

Лариса посмотрела па  часы.

— Опоздала все-таки на двадцать минут.

— Да хоть на час!

— Да? — Она  посмотрела па меня, старательно    изображая удивление, по глаза ее блестели веселой, прозрачной чернотой. — Так уж тебе все равно?

— Не притворяйся, я все вижу!

Она засмеялась, и сразу настроение стало просто замечатель­ным.

— Идем на троллейбус.

— Володя, автобус на Серебрянск отходит в пять ноль    пять утра.

— Даже так? Это здорово!

— Да, но билет надо купить сейчас..

— Хорошо, идем покупать билет.  Где твои вещи?

— Вот.  — Лариса показала на  маленькую сумку, та    висела на длинной ручке у нее на плече.

Тогда вперед!

Мне так хотелось нести ее вещи, взвалить ее ношу на себя, и я отобрал у нее сумку — хоть эту маленькую сумку! Мы пошли через площадь к белой башне нового Южного автовокзала.

«И чего только можно понатыкать в семнадцатиэтажную свеч­ку? — думал я, задирая голову на всю серебристую высоту зда­ния автовокзала. — Гостиницы вроде бы нет...»

Купили билет, потом  звонили  Сергею.

— Серый? Привет!

— Привет!

— Ну что там, ничего не отменяется?

— Это никому не дано! Она приехала?

— Рядом стоит.

— Дай ей трубку.

— Не дам.

— Ну дай.

— Отвали. Так что делаем?

— Я сейчас позвоню Лидухе, вы заедете за ней, а ,я смотаюсь за  пленками.  Есть одна классная вещица,  послушаете. Да,  еще зайдите в  магазин, купите что-нибудь.

— Что лучше?

— Там посмотрите сами. Что-нибудь легкое на закусь: конфет каких-нибудь, пирожных, может, лимончик попадется. Три бутыл­ки сухого я уже взял.

— Мы есть хотим...

— Не дрожи — найдем.

— Дома у тебя кто?

— Никого и надолго. Да ты не мечи икру. Смотрите, не шляй­тесь там долго, чтоб к шести были, как штыки,

— Лады...

Лариса выжидающе смотрела на меня сквозь стекло телефон­ной будки, я подмигнул ей и повесил трубку.

— Ларк, — вышел я к ней, — ты устала? За два часа в электричке?

— Ну тогда такое дело: Сергея ты помнишь?

— Да что-то есть такое. Фитиль?

— Точно. Так вот, у пего сегодня вроде бы день рождения, и он пригласил нас к себе.

— Как же без подарка? Надо купить.

— Да  нет, у него что-то похожее па день рождения, какой-то праздник, а родился он,  вообще-то, в  марте.

— Что за праздник?  Именины?

— Ну не праздник, так мероприятие.

— Володя, с каких это пор ты стал со мной крутить? Говори прямо — вечеринка.

— Что-то вроде,.. — признался я, и мне сразу стало легче. — Ну потанцуем, послушаем магнитофон, пожуем что-нибудь.  — Я еще не. привык приглашать ее на такие  мероприятия.

— Кто там будет?

— Только мы да Сергей с Лидухой.

— Кто такая Лидуха?

— Девчонка  Сергея.

— Думал, не пойду? — Она спросила это так, что сразу    все сомнения отпали и я  понял она пойдет со мной куда угодно, именно поэтому   и прислала сюда.

— Тогда едем за Лидухой и — к Сергею...

 

3.

Лидуха жила в большом старинном доме в центре, недалеко от драмтеатра. В таких домах широкие лестницы с коваными ре­шетками, квадратные комнаты и трехметровые потолки. Как по­лучали квартиры в этих домах, да еще на главной улице, было для меня загадкой. Мы с Сергеем привыкли к своему району, его жактовским дворикам и неровным мостовым, только недавно мои родители получили квартиру в одной из новостроек города.

Я позвонил Лидухе из автомата, сказал, что жду на улице. Она ответила, что уже летит, и это ее «уже» растянулось минут на сорок.

Мы начали с Ларисой тихо психовать, когда из ворот своего дома выскочила Лидуха. Она так торопилась, так запыхалась, что приготовленное мною культурное внушение пришлось отложить.

Лидуха девушка высокая, с тонкими чертами лица и немного худая. Чем она нравилась Сергею, трудно сказать, хотя некраси­вой ее назвать нельзя. Может, всегдашней послушностью и ти­хим нравом, несмотря на то, что она девчонка бойкая и шустрая, обожает твист и всякую подвижность. Или иногда проявляющи­мися в ней намеками на аристократичность, умением одеться, держаться всегда соответственно, сказать порой такое, что может иной раз и не дойти сразу до нашего обычного сознания, под­черкнуть необидно, что пришла она к нам из другого круга, но и в нашем она вполне своя. Вот такие штучки уживались в ней, и это было естественным.

—   Все, —  выдохнула Лидуха, — вырвалась!

—   Знакомься — Лариса.

Лидуха восхищенно ахнула и сразу, без обиняков, чмокнула Ларису в щеку, подхватила под руку и затарахтела длинно и весело:

—  Ты и есть та самая девушка, что пишет этому недотепе? Они тут мне все уши прожужжали о тебе, мы ждем тебя —  по­мираем!  Как хорошо, что наконец-то ты  приехала...

Лариса  посмотрела на   меня и ничего  не сказала.

— Ну ладно, Лидуха, заканчивай помаду тратить. Надо  ку­пить что-нибудь да мчаться к Сергею, — он там уже волосы рвет. Вы  бегите в кондитерскую,  возьмите  что-нибудь сладкое  под  ко­фе, а  я в гастроном  — пошамать. Может, пузыречек шампанско­го, а?

—  Как на  Новый год, — усмехнулась Лариса, и я  почувство­вал, вспомнила она  ту  бутылку шампанского,  с  которой    ждала меня  тогда «а Новый  год в Новодолинске.

—  Мы же встречаем тебя! — поддержала предложение Лиду­ха. — Обязательно шампанского! Идем...

—   Лишнего  не набирайте...

— Будет все, что нужно, я в курсе, — остановила    меня Ли­духа.  — Мы  пошли...

— Во что покупать будем?

— Ничего,  как-нибудь рассуем  по сумкам.

— Встречаемся  на   троллейбусной остановке, —  сказал     я,  и мы помчались в разные стороны.

 

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

 

25 сентября                     г. Серебрянск

 

Володя, ты заставляешь меня переживать неприятные мину­ты и глотать горькие капли неудавшихся надежд. Извини, не по­здоровалась — не выдержала.

Ну, в чем дело, скажи, а? Уже прошел месяц осени, я жду, жду тебя, а ты по-прежнему тянешь и тянешь волынку, хотя твер­до обещал приехать. Ты же понимаешь, сейчас каждый день для меня пытка, растянутая и мучительная, и я снова не знаю, что делать, к какой стене прислониться. Иногда мне кажется, что я просто ненавижу тебя! Как могу, избегаю этого чувства, но оно возвращается вновь и вновь, — что тут поделаешь, против себя не пойдешь. А ведь ты же в этом виноват, ты!

Потом сильно ругаю себя и кляну, но все же очень обидно, когда столько ждешь, и все напрасно, и не просто ждешь, а ждешь — завтра, а завтра — опять завтра, и так каждый день, каждый час, считаешь даже минуты. И ведь уверен — чувство твое живое, хорошее, ему бы только расти и крепнуть, но снова ему чего-то не хватает и все ползет опять не в ту сторону.

А сейчас, когда до твоей службы в армии остались, может быть, считанные дни, я просто боюсь, что подтвердятся мои са­мые худшие предположения, мы не увидимся больше, не скажем друг другу ничего перед разлукой, — я все сильнее и сильнее ве­рш, так оно и будет.

Ведь это в твоих силах — все изменить, и сейчас ты в состо­янии сделать то, что ни тебе, ни мне прежде не удалось бы. Так что подумай хорошенько — у нас еще есть время.

Так и просятся на бумагу слова из песни: «Возвращайся, я без тебя столько дней...» и как там дальше, ты знаешь. Вот ви­дишь, я жду по-прежнему.

Не понимаю, зачем я тебя целую в письмах, но все равно це­лую и в этот раз... Твоя Лариса.

 

1.

Шампанского в магазине не было. Я купил две пачки сигарет, пошел назад.

Девчонки запаздывали. От нечего делать, я закурил и стал смотреть на противоположную сторону улицы — там был парк, играла музыка и вокруг танцплощадки сновала молодежь. Еще не стемнело, ранние осенние сумерки только-только принялись укутывать город своей нелепой контрастностью, заблестели жёлто-розовым светом высокие «кобры», свесив свои головы к середине улицы, рез­че замигал светофор на близком перекрестке, красными и белы­ми огнями тронули асфальт бегущие куда-то машины. Обычный вечер в нашем городе.

Людей на остановке немного: трое мужчин да две женщины — ждут троллейбуса, спокойно так, уверенно, сознавая, что хотя в выходной день транспорт и ходит почему-то редко, но гуляющие еще не хлынули по домам, потому в троллейбусе все же будет сравнительно свободно.

Из-за угла появились девчонки. Сумки их заметно потолстели — значит, удачливее меня оказались, шли они не спеша и о чем-то болтали. Уже нашли общий  язык!

Неожиданно следом за ними вырулили два парня. Я сразу понял: это из тех, местных ханыг, что вечно толкутся в этом пар­ке, огинаются у гастронома. Они шагали размашисто и уверенно, как по собственной квартире. Да иначе и быть не могло. Один — высокий и тощий, с длинными патлами под Джорджи Беста, ка­жется, из тех, кто собственную хлюпость возводит в достоинство и компенсирует ее беспредельным нахальством. Другой — ростом поменьше, но плотнее, лица его я не видел, — он с трудом поспе­вал за патлатым и голову держал вполоборота.

Девчонки шли быстро, но парни еще быстрее нагоняли их, а я еще не связывал происходящего и только наблюдал за ними.

Неожиданно патлатый побежал, заплётно раскидывая ноги, и вдруг с каким-то победным гиканьем облапил девчонок за плечи своими руками-плетьми, втискиваясь между ними, повис на се­кунду на двух живых опорах. Девчонки разом резко разошлись в стороны, руки-плети засемафорили в воздухе, и парень растя­нулся на асфальте тротуара во весь свой рост, точно складной метр при измерении.

«Бухой, скотина!» — первое,  что  пришло  мне в  голову.

Девчонки прибавили шагу, второй парень громко и весело за­реготал, театрально хватаясь за живот, однако не отставал. Пат­латый цветисто выматюкался, быстро сложился обратно и, под­нявшись, закричал хрипастым голосом:

— Ах вы, сучки! — Он выставил вперед наподобие вилки два длинных, тонких и, наверное, когтистых пальца, тараном пошел на девчонок. — Да я вас, падлы!..

Это уже серьезно! Бить девчонок у той братвы особая ра­дость...

Нет, не избежать драки. Не хотелось бы на глазах у Ларкп заниматься этим скотским делом, но как при ней не заметить та­кого?

Надо постараться сразу уложить плотного, а с этим блатным дохляком уж как-нибудь...

Девчонки подбежали, те двое — за ними, и сразу ойкнул, за­хлебнулся хохотом плотный, отплыл спиной к большому дере­вянному щиту для наклейки афиш, гулко грохнулся о него и сполз на тротуар. Ну что, патлатый? Я выжидал. Может, на этом все и кончится?

Патлатый словно натолкнулся на столб, остановился, глянул на ме­ня мутными глазами. Наркоша?! И вдруг попятился, посунулся, побежал назад — думал, догонять буду. Что, слабо, гад?! Тебе только девчонок лапать!..

На этом все бы и кончилось, если бы подошел троллейбус. Но троллейбуса, как назло, не было. Очень скоро патлатый снова нарисовался из-за угла, теперь — с двумя корешами, да и плот­ный уже поднялся, хоть и мотал головой, но явно приходил в се­бя, и народ на остановке стал таять, растворяться в липких, жёл­тых сумерках. Вот сволочи! Ведь видели же всё! Стали бы рядом со мной хоть двое мужиков, смотришь, и отвалили бы те сразу — я был уверен. Но нет, разбежались, — «ничего не знаю, моя ха­та с краю...»

А теперь? Теперь держись! Я знал эту братию. Они из этого района и здесь хозяева. И хорошо еще, если будут только кула­ками махать, при нужде и ножи достанут, и железные прутья. Как это так — у них дома и кто-то посмел?! И не все такие, как длинный, — одного побоялся! — народ среди них есть отчаянный — на все пойдет, хотя какое все же наслаждение, одного моло­тить шоблой — себе ничего не стоит!

Не стоять, начать самому! Ну, гад, получай! Ещё! Сбить уве­ренность, пусть даже последствия будут хуже. Только не дать се­бя свалить, тогда хана, начнут лупить ногами... Спиной надо к столбу, чтоб не зашел кто сзади... Ну хоть тебя, патлатый, длин­ный призрак, а все равно ухайдокаю!.. До боли в зубах я нена­видел его в эту минуту!

Голова работала ясно, без, тумана ударов, а зрение двоилось, троилось — все надо было видеть, только успевай поворачивать­ся да уходить от взмахов кулаков. Ага, столб тебе мешает, полу­чи, не заходи сбоку, гад! Но краем глаза я видел, топают от пе­рекрестка, спешат на расправу еще какие-то длинные и короткие фигуры — будет потом что вспомнить, и каждый похвалится, ког­да и как он врезал, — это будет потом, когда засвистят мили­цию и переведется дух после долгого, прокуренного бега. На ду­ше становилось совсем тоскливо...

И ещё я заметил, как оторвался от столба, открыл спину, и Ларка с размаху врезала по кумполу сумкой на длинной ручке зашедшему сзади и уже готовому обхватить меня краснорожему, прыщавому лбу. Тот охнул, схватился за голову и отвалил отды­хать...

Ну, Ларка, я всегда верил в тебя, ты не отступишь, не испу­гаешься какого-то ханыги, на всё пойдешь в трудную минуту! А где ж Лидуха? Её я не видел, про Лидуху я совсем забыл...

И в это время заскрипели за спиной, раскрылись двери трол­лейбуса.

— Прыгай! —  крикнула Лариса, и мы, как оказалось,    все трое, точно сговорившись, вскочили  в переднюю дверь.    Кто-то когтисто ухватился сзади за мой свитер, потянул, я ударил ногой, не оборачиваясь,  свитер затрещал под  мышками, но остался на мне, двери за спиной захлопнулись с ржавым грохотом, и трол­лейбус под удары кулаков по металлу и какие-то вопли взвыл к перекрестку.

— Спасибо! — сказал я молодому парню за рулем, поднялся по ступенькам. Он  понимающе улыбнулся.

Девчонки настороженно смотрели на меня, но страха в их глазах я не видел. Лариса быстро достала носовой платок, нача­ла промокать мою разбитую губу, и каждое это промокание, как нажатие кнопки, наполняло мое сердце нежностью и благодар­ностью. Хотелось сказать ей что-нибудь хорошее, ласковое, чтоб стало горячо и тревожно её сердцу, чтоб тоже сжималось оно и разжималось нежностью. А может, все уже так и было? Тогда к чему слова, и так все ясно...

Ну, ты, Лидуха, тоже молодец! Не побоялась поменять свою хрупкость на отчаянный шаг, хоть и видел я только, как ты шаг­нула в троллейбус. Но не закричала же, не убежала, хоть дом твой был совсем рядом...

— Вот так, не захочешь, а найдешь... — сказал    я,    потрогал разбитую губу и попытался улыбнуться.

Сзади на весь троллейбус визгливо разорялась какая-то жен­щина:

— Безобразие! Я жаловаться буду! Водитель, остановите троллейбус немедленно! Мне сойти надо... — Парень спокойно давил на педаль.

«Ну что ты орешь, милая, не бережешь здоровье? Что значит пройти пешком одну остановку, подышать воздухом, по сравне­нию с кулаками четырех здоровых парней, да еще уверенно жду­щих подмогу?..»

Пассажиры у  передних дверей понимающе молчали.

 

2.

— Вот красавец! Ну, видуха! Где это ты так   почистился? — смеялся Сергей, пропуская нас в квартиру.

— Где надо, там и почистился! Пусть не лезут... — Я прошел мимо и в комнате — сразу к зеркалу.

Сзади услышал серьезный голос:

— Где это вы так?

Пока девчонки что-то там рассказывали, хорошенько рассмот­рел себя. Да, видуха — не дай Бог! Разбита губа, подплыл глаз, хорошо хоть к фингалам не имею слабости. Но жить можно. Я достал сигареты, пошёл на кухню. Нет, настроение не было ис­порчено — рядом была Лариса, и за это можно получить пару хороших ударов по физиономии. Правда, разбитая губа не вхо­дила в планы сегодняшней вечеринки, но это уж Ларисе судить, мешает она нам или нет.

На кухне девчонки   выкладывали   на  стол содержимое  своих сумок. Лариса достала  мятую картонную коробку, открыла  ее — в коробке  красовалось месиво крема и  бисквита.

— Торт?! — удивился Сергей. — Ну, чудо кулинарии!    Что с ним?

Девчонки  молчали.

—  Она испекла его па голове одного чудика, — ответил    за них я.

— Куда его выбросить? — опросила Лариса.

— Выбросить?  Нет, мы его съедим, обязательно съедим.     — Я отобрал у Ларисы коробку. — Серый, дай какую-нибудь тарелку побольше.

— Конечно,  съедим! — засмеялся  Сергей. — Трофеев-то вам не досталось, он будет вместо трофея. Давай сюда. — Он достал из шкафа большое блюдо и вывалил на него торт, соскреб лож­кой остатки крема в коробке. — Пока пусть поживет в холодиль­нике...

Девчонки повеселели.

Потом Лариса медленно, как-то украдкой,  извлекла  из сумки банку с вареньем и посмотрела  на  меня.

— Ну, даешь! — сказал я  и  больно улыбнулся разбитой    гу­бой. Конечно же, я так и думал: не от торта же он вырубился. — Целая?

Она смущенно кивнула,  приложила палец  к губам.

Но Сергей заметил,  кивнул  на банку под тихий смех Лидухи:

—  А это что?

— Не видишь,  что ли?  Варенье вишневое,  консервный    завод «Красный сад»! — ответил  я с фальшивым недовольством.

— И это тоже в сумке? — Он надул губы в беззвучном смехе.

— Это помяло торт! — сказала Лариса сердито, и все засме­ялись.

Потом девчонки что-то резали, чистили, раскладывали по та­релкам, на скорую руку накрывали на стол. Сергей повозился с магнитофоном, и вдруг знакомый, на хрипе, голос запел:

В заповедных и  дремучих,

страшных  Муромских лесах

Всяка  нечисть  бродит тучей,

на проезжих  гонит  страх.

Девчонки притихли. Лариса подошла к магнитофону, замерла, глядя на вращающиеся бобины. Лидуха тоже бросила кухню, примостилась рядом с Сергеем на диване. Все оцепенели, попав в звуки песни, как цепенеет человек, попадая в электрическое поле. Голос хрипел, иногда срывался, по слова не просто пелись — они играли, жили, лихорадили, гнали по коже мурашки...

А на нейтральной   полосе — цветы

Необычайной  красоты!..

Это были новые песни — истории, маленькие спектакли под струны гитары, они натягивали нервы тетивой и били точно в цель. Каждый замирал, боясь пропустить хоть слово.

Песни только появились, но автор уже был известен всем. Мы не знали, кто он, но знали его! Песни уже были не приня­ты, что равноценно — запрещены, а мы тянулись как раз к тому, что не принято. Значит, это в самом деле новое, действительно настоящее — мы слушали песни и молчали, догадываясь, что не ошиблись.

За меня невеста отрыдает честно,

За  меня ребята  отдадут  долги,

За  меня другие отпоют  все песни,

И, быть может, выпьют за  меня враги.

Радио и телевидение тогда изливалось бесчисленными празд­ничными концертами. Обязательно заседание «по поводу», потом концерт. Словно по заведенному сценарию. Хороших песен было много, но чаще почему-то звучали как раз те, что вызывали сом­нения. По крайней мере ими открывали концерт. Могла быть хо­рошая музыка, неплохой текст, но не было главного — искренно­сти. И потому — веры.

По поводу одной такой песни Сергей как-то сказал недоволь­но:

— Тянут на голую идею и не заботятся даже о смысле. Слышь, что за чехня? «Луна, словно репа, а звезды — фасоль»! Что за сравнения, где тут поэзия? Где ты видел луну с хвостом и ботвой? А фасоль как — в стручках или лущеная? Лишь бы за­рифмовать со словом «соль»! Тогда нужно было писать: луна, словно каша, — все равно бессмыслица, зато и «мамаша» подрифмовалась бы... А ведь большие люди своего дела этим зани­маются...

Тут было совсем другое.

Лучше гор могут быть только горы,

На  которых  еще не  бывал...

Тут были  наша жизнь, наша боль.

Он не написал еще лучших своих песен, о нем помалкивали, будто его и не было, а Он уже был популярен так, как мало кому  снилось.

Песни врезались в память, как алмазный бур в мягкий грунт. Пленка кончилась, девчонки тут же попросили повторить. Сер­гей перемотал ее, пустил, а я только спросил:

— Где достал?

— Геня Муха дал переписать. А у кого он взял, не знаю,    но говорит — только на день.

— Переписал уже?

— Не успел. Завтра сделаю, — сказал он довольно. — Будем слушать...

Бобины вращались, и мы слушали песни. Отложив все дела и разговоры. Нам нужно было слушать...

Писать сейчас о Нем что-то новое бесполезно, да и бессмысленно. Он сам написал о себе все, что хотел. Поэтому я не бе­русь этого делать...

Вино кислое и чуть-чуть сладит. Налитое в фужеры, оно мут­новато поблескивает и мерцании свечей, отчего кажется настоян­ным на сердцевинках виноградинок и этим дополняет вкус. Но веселье за столом не клеилось. То ли мое разукрашенное лицо чересчур напоминало о прозе жизни на троллейбусной остановке, то ли песни Высоцкого так подействовали, то ли еще что-то, по все сидели за столом и помалкивали, только магнитофон голосом Тома Джонса негромко тянул из угла комнаты ещё одну покорительницу мира «Дилайлу».

— Магомаев тоже прилично исполняет эту песню... — тихо сказал Сергей. Магомаев — кумир, и мало кто сомневался, что «он может не хуже».

— Да, неплохо, — согласилась Лидуха, — но, понимаешь, тут чуть-чуть не то. Для Джонса это его песня, так сказать, орга­нически  его, — они очень соответствуют друг другу.  Для Магомаева немножко чужая. И в этом суть. С Лидухой трудно было спорить.

Песня сменилась, и вдруг знакомый ансамбль запел: «Эти го­рестные проводы, запоздалые, унылые...», у меня неожиданно то­скливо сжалось сердце — мне показалось, мы тоже кого-то про­вожаем, провожаем так, чтобы не увидеть больше никогда, и потому молчим, что сказать что-нибудь становится с каждой ми­нутой все трудней, да и говорить особо нечего, потому что на чу­вства всегда не хватает слов.

Мне стало жаль этих проводов, этого синего, чуток пасмурно­го вечера, жаль так, будто для каждого из нас он был последним. Я обнял Ларису за плечи, коснулся губами где-то возле уха, за­рылся лицом в стрижку, она порывисто прижалась ко мне, а Сер­гей с Лидухой только грустно улыбались.

Потом Лидуха сказала:

— Ну чего расквасились? Давайте танцевать! Нельзя  же так долго грустить под хорошее вино и музыку!

Сергей поднялся первым, пригласил Ларису — разбил наше единение и, кажется, вовремя. Я подошел к Лидухе.

«Смотрюсь в тебя, как в зеркало...» — пел молодой Юрий Ан­тонов.

Сквозь узкий жактовский дворик к нам в окно заглядывала желтая луна. Я медленно танцевал с Лидухой, и мне было хоро­шо видно, как чертят светлый лунный лик длинные, полосистые и от света черные облака, а она сбрасывает и сбрасывает их, ухо­дит, освобождается, заливая город молочным сиянием. Наверное, и нам бы так: сбрасывать и сбрасывать, освобождаться от всего ненужного, что темнит и мешает, чтобы хоть какой-то, пусть не сильный, но обязательно чистый свет шел для другого...

Мы поменялись.  Адамо нашептывал  «Падает снег..».

— Ларис?

— Да.

— Тебе не скучно в нашей тихой компании? — Для чего спро­сил, не знаю. Вспомнились ее письма.

Она  посмотрела на меня с укором, и  мне стало неловко.

— Прости... Но ты  такая грустная.

— А ты веселый?

— Ну, после чего мне веселиться?  —  Пытаясь шутить, потро­гал разбитую губу.

— А  мне? — возразила она совершенно серьезно и тоже  при­ложила палец к  моей губе. — Мне тоже больно...

— Спасибо...

— Не надо,  Володя... Мне хорошо с тобой...

Я этому верил.

И снова Том Джонс: «Тhе grееn, green gruss at home...» Я танцевал с Ларисой, и что-то новое теснилось в груди. Оно было непохоже на все прежнее, оставаясь постоянным в своей привязанности. Я не мог объяснить этого чувства, не понимал его еще, но знал — оно другое. Не было прежней увлеченности, по­рывистых переживаний и мучительных сомнений, оставалась лишь непонятная спокойная уверенность в своих чувствах, ощу­щение надежности происходящего и чистое, ясное сознание удов­летворения самым простым — окрепло желание слиться с нею, жить одной душой.

Видимо, мы совсем повзрослели, так вот, наверное, переходят от увлечения к любви. Не знаю точно, не стану уверять, что все, что именно так, но тогда я впервые подумал об этом без страха и уже не постыдился бы сказать: «Я люблю тебя, Ларчонок, люблю...»

Потом Сергей с Лидухой убирали со стола, а мы с Ларисой мыли на кухне посуду. Я стоял с полотенцем в руках, она пода­вала мне чистые тарелки, как подают ребенка после купания, и я думал — неплохо было бы на самом деле так. С какой-то не­объяснимой нежностью вытирал я тарелки, ставил в шкаф и да­же жалел, что их мало. Неужели такие простые, естественные для людей занятия могут когда-нибудь раздражать двух любящих сердец, ведь ничто так не сближает, как самые обыкновенные житейские дела.

Лидуха порылись па книжной полке, достала томик Тютчева, раскрыла наугад:

«И в нашей жизни повседневной

Бывают   радужные   сны..».

Мы сидели на диване, а она расхаживала по комнате и чита­ла нам стихи, читала очень здорово, точно настоящая артистка, и я подумал — мне так никогда не прочитать. И почему нас в школе учили только задалбливать стихи — главное, наизусть! Пусть даже не понимая их, а не умению читать, хотя бы вот так, но книге? Лидуха читала, и стихи становились другими, и было такое чувство, будто в школе нас обманули.

Потом Лидуха читала по памяти Сергея Есенина, тогда уже не запретного, но еще и не разрешенного, и мы ей тихонько апло­дировали.

Нам необходимо было все непохожее, но мы и умели от­личать его от бездарного.

Заговорили о поэтах. О Маяковском Лидуха сказала безапел­ляционно:

— Твердят, он великий поэт, а я не верю. Потому что громко и складно бить в барабан еще не значит исполнять «Реквием» Моцарта.

Он, Лидуха, Лидуха! И где ты набралась таких мыслей? Ус­лышала бы твои слова наша учительница литературы — и умерла бы от страха. За такие твои вольные и непривычные речи. За свою возможную некомпетентность. Хотя каждый вроде бы волен выбирать по вкусу. И это же ненормально — всем любить одно­го и хором хаять другого...

— Слушайте лучше, что вам прочитаю, — сказала Лидуха. Она порылась в сумочке, достала листок бумаги. — Слушайте...

Над  вороным   утесом —

Белой зари рукав.

Ногу — уже с заносом

Бега — с трудом вскопав...

Она  читала увлеченно, а мы слушали.  Закончив, сказала:

—  Вот это для меня...

—  Кто это? — спросила Лариса.

—  Марина Цветаева.

Никто не слышал этого имени.

—  Кто она?

— Русская поэтесса.  Понимаете, именно  Русская с    большой буквы!

—  А Макс кто? — спросила Лариса.

— Видимо, Максимилиан Волошин, её друг. Тоже русский поэт и художник.

—  Они жили до революции? — спросил Сергей.

—  Почему до революции? После...

—  Неужели у нас?

— Не знаю. Хотя вряд ли. Такие у нас не живут. По крайней мере, долго.

— Где ты достала? — спросил  Сергей.

— Так, люди дали. Ее книг не купишь. Но люди знают...

Да, люди знают. Но боже, как много не знали мы. Да и не могли знать. От этого делалось чуточку жутко.

Телевизор давно не работал — закончил свою нудную про­грамму — продолжение рабочего дня. Мы пили кофе, ели истер­занный торт с большого блюда столовыми ложками и все говори­ли о поэзии. Лидуха в основном просвещала пас. Потом разговор как-то сам по себе разделился: Сергей с Лидухой устроились на диване и о чем-то шептались, обнявшись, мы с Ларисой сидели за столом.

— Ты устроился на работу? — спросила она.

— Да.

— Теперь ты   не  приедешь, —  сказала  она убежденно.

— Приеду... — Мне не нравилась ее убежденность, и я старался, чтобы мой голос звучал не  менее уверенно, но не знаю, что из этого выходило, кажется, больше было похоже на беспеч­ность. Я нервничал и старался доказать. — Я же сказал, что приеду. У меня будет две свободные недели перед армией. Так положено по закону — отпуск, куда они денутся?

Лариса посмотрела на меня — в глазах ее отражался апель­синовый свет торшера  — и  ничего не сказала.

Потом Сергей ушел провожать Лидуху, и мы на два часа ос­тались вдвоем. Тикали старинные часы на стене, дважды отбива­ли коротким боем наше время, чуть чадно догорала свеча в брон­зовом подсвечнике на столе. Осязаемо уходили минуты.

А мы только целовались, сидя на диване, и молчали, пытаясь слушать музыку...

 

4.

Ждать городской транспорт в четыре часа утра — дело дох­лое. Говорят, к этому времени даже таксисты стараются хоть чуток вздремнуть. Мы шлепали по пустым, гулким улицам к Юж­ному автовокзалу, оборачивались на малейший шум мотора. Ред­кие машины не желали останавливаться, проносились мимо. За­гуляла парочка, пусть и дальше гуляет. А им, водителям, что до этого? Наверное, они очень спешили по своим столь ранним де­лам. Или просто додремывали за рулем без охоты нарушать) соб­ственный покой. Так или иначе, по с полчаса мы шагали прямо по проезжей части, совсем не надеясь поймать что-нибудь попут­ное. Хмурое небо висело над нами, впитывало звуки шагов.

В городе никогда не бывает тихо. Даже ночью, даже вот так — под утро. То проурчит машина, прокатится по пустынным ули­цам какой-то гудок, хлопнет забытая ставня, кто-то громко, хрипасто закашляется, взбеленится в темноте дурным лаем собака. Загадочные шорохи, непонятные шумы, и ночь только усиливает их, разгоняет по желтым от электричества улицам, точно на каж­дый звук надевает ржавую трубу рупора.

Мы бодро спускались по проспекту Стачки, и вдруг позади застучал трамвай, пронзительно задзинькал, нагоняя нас. Мы обер­нулись, отчаянно замахали руками — до остановки еще метров двести, а надеяться, что скоро будет следующий, бесполезно. В стеклянной колбе прямо на нас надвигалось широкое, доброе ли­цо тетки-водителя — из-под белой вязаной шапки выбились крупные рыжие завитушки волос.

Трамвай, напряженно дергаясь, остановился. Дверь откры­лась, из неё выпрыгнул сердитый теткин голос:

— Какого черта шляетесь по рельсам?!

Мы молчали, только чуть-чуть отступили назад видимо, зря старались, надеясь на теткину доброту.

— Да садитесь же! — Голос был резкий, с досадинкой, но ми­гом  перестал казаться сердитым.

Мы вскочили на подножку, двери, громыхнув, захлопнулись, и трамвай застукал дальше.

— Повезло, — улыбнулась Лариса. Мы устроились на желтых рейчатых сиденьях.

— Да это у нас обычно! — весело соврал я. — И знаешь поче­му?

— Почему?

— Трамвай у нас особенный. Такого трамвая, как у нас,    нет нигде больше в Союзе.

— Да ну?! — смеялась Лариса.

— Вот тебе и ну! Я серьезно. Не веришь?

— Не верю. Ты, как в пословице, где каждый кулик свое бо­лото хвалит...  — Белый свет люминесцентных ламп влажно се­ребрил ее волосы.

— Пословица твоя — мимо нашего трамвая. — Я обнял    ее, носом разрыл стрижку над ухом. — Но тебе я могу открыть страшнючую тайну.

— Ну?.. — В её голосе звенело нетерпение.

— Поклянись, что не выдашь!

— Клянусь!

— Так вот, ты  видела рельсы? Они особенные.

— Из серебра или платины?

— Нет. У нас европейская  колея. Она уже общесоюзной.    Та­кая, как в Германии, Бельгии — вообще на Западе, в Европе. А все пото­му, что трамвай наш уже громыхал по городу еще за пятнадцать лет до того, как его увидели в Москве. Секешь? Вот то-то! Такие не­понятные дела тогда творились.  А когда появилась российская колея, то есть — пошли трамваи везде, у нас была уже развитая трамвайная сеть, менять колею было затруднительно, так и оста­лась. Говорят, такой трамвай  еще  в  Риге, и  все. Только недавно появились дуги, а была штанга  токоприемника — ролик, по-на­шему. Провода под него натягивались прямо, а под дугу — нужно зиг­загами, чтоб не  протиралась. Ролик был привязан веревкой к заднему окну и часто слетал на перекрестках, а кондукторы страшно сердились, когда  приходилось его ставить.

— Чего им сердиться?

— Если в один конец пять-шесть раз слетит да ещё    трамвай битком,  поневоле запсихуешь.

Лариса смеялась.

— Вот теперь ты убедилась, что наш трамвай особенный,  а в таком трамвае и обслуживание особенное. Пожалуйста: подали в четыре часа утра целый вагон для двоих! Где ты такое еще видела?..

Ближе к центру появился народ. Откуда он выползал, сте­кался — сонный, взъерошенный, — непонятно, спешил, словно бабочки, на серебристый свет автовокзала.

Мы выскочили из трамвая, пошли к белой, со срезанной тем­нотой верхушкой, башне автовокзала — разыскивать Ларисын автобус. На часах было четыре сорок пять.

Пассажиров совсем мало. Автобус чуть слышно пофыркивал у перрона, привонивая свежий ночной воздух. Он был похож на большого красного зверя, ненадолго притаившегося в засаде. Всё, последние десять минут. Мы стояли, обнявшись, у красного бока зверя и почти не разговаривали. Ведь сейчас вот между на­ми влезет, вопрется злобное, хитрое и бездушное пространство, оно станет расти, неумолимо шириться, радуясь своей мощи, и ему будет все равно, кто уехал, а кто остался, — отдалять-то нас друг от друга оно будет одинаково.

Что-то опять тревожило душу, не хотелось    выпускать    ее — вот так, не разжимать рук, дождаться, пока автобус уйдет, поступить хоть раз безрассудно, а потом...

Черная, кудлатая голова высунулась из дверей, толстый води­тель спросил  недовольно:

— Ну, кто там едет?

— Пора... — прошептала Лариса, на ее ресницах блеснули слезинки, чистые, светлые, как тёплые крохотные бриллианты.

— Пора, Володя...

—  Ну что ты? Все будет хорошо. Я приеду. — Я целовал    ее часто: губы, нос, глаза и повторял, повторял:

— Все будет хоро­шо, слышишь? Все будет хорошо!.. — И, кажется, сам уже верил в  это.

Она ушла, села на свое место. Автобус мигнул мне габарит­ными огнями, окрасился багряным заревом, тормознув на пере­крестке, неторопливо выбрался на улицу и пропал.

Блеклые звезды над городом затягивались со стороны реки какой-то туманной мутью, по привокзальной площади пробежал­ся, крутнув мусор у ларьков и пригнув людей на остановке трам­вая, сырой, холодный бродяга-ветер, зажатая бетоном под пере­ходным мостиком черно, по-осеннему шумела речка.

Я не стал ругать себя, что снова не удержал ее. Может быть, опять не пришло время. Но не было бы таких, тянущих душу, отъездов, не было бы и всех врезающихся в сердце встреч...

 

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

 

1 ноября                                                    г.  Серебрянск

 

Здравствуй, Володя!

Даже не знаю, с чего начать. Не могу передать тебе сразу все то, что я сейчас чувствую. Понимаешь — не могу! Слишком дол­го ты молчал. Я не виню тебя, но все же так нельзя. И даже сей­час, когда передо мной лежит твое письмо, я не в состоянии од­ним мигом простить тебе такого долгого молчания — очень уж это обидно!

Ты намекаешь о какой-то осторожности. А не лишнее ли это? Чего, собственно, ты боишься? Осторожность! Зачем она нам, и в чем ты сомневаешься? Живи и все, понимаешь — живи! Этого вполне достаточно. Жизнь без риска не очень-то интересна.

Ты говорил мне, что я тебе очень сильно нравлюсь, но теперь мне кажется, что не именно «очень сильно», а просто нравлюсь, как любая встреченная тобой на улице девчонка, ко­торую ты можешь оценить коротким словом «ничего».

Все, что ты пишешь о том, как сделать наши отношения бо­лее близкими и лучшими, никуда не годится, потому что это все­го лишь слова приличия. Я понимаю, ты не хочешь меня обидеть своей резкой правдой, но к чему? Не лучше ли прямо?

Эх, жаль, нет тебя сейчас здесь, рядом, мы бы с тобой пого­ворили на эту тему как надо.

Что письма? Ты мыслишь лихорадочно, думаешь, что прав, ждешь спора, согласия пли объяснений — все это смешно, ведь перед тобой всего лишь безжизненный листок белой бумаги в клеточку и красными полями. Но могла бы я и через него пере­жить все начистоту, без кривляний, зароков и недомолвок, все, как оно и должно выглядеть, только боюсь я совсем маленького пустячка... Когда я была у тебя летом и бабушка искала адрес Сергея (я думала, ты у него), в ящике твоего стола я видела все свои письма целые, невредимые и никому больше не нужные, их мог бы каждый, кому не лень, прочитать. Нет, я не думаю, что их кто-то почитывает ради спортивного интереса, я знаю, это твой стол и сама я туда вторглась нечаянно, прости меня, но все же... Ведь это «никому» — ты, и я подумала, ты прочитал их и забыл, только уложил в стол, так, на всякий случай. Теперь тебе ясно, почему я не всегда пишу, что думаю и чувствую, — чаще то, что может казаться более приличным, а выходит менее дей­ствительным.

Ну, вообще-то, хватит об этом. Договорим, когда увидимся, — я все еще не теряю надежды.

Целую, Лариса.

Привет Сергею и Лидухе.

Ты знаешь, пришла какая-то дурная идея. У вас там должен быть отдел кадров речного или морского пароходства. Может, поплавать, а?

Воронцова.

 

1.

Моя поездка в Серебрянск все же не состоялась.

Повестка свалилась, как бомба с неба. Принести особых огор­чений она мне, конечно, не могла — я давно упрятался от них в глубокую воронку ожидания, — но все же перечеркнула все мои надежды на будущее.

А получилось это так. В начале ноября, когда все связанное с моим уходом в армию уже автоматически переносилось за праздники, рыжий и тощий допризывник, с лицом, на котором будто засохли ржавые разводья воды, приволок повестку (как я думал) для расчёта на комбинате.

Я работал во вторую смену и безмятежно спал, когда он при­шёл. Я открыл, он спросил как-то злорадно, с кривой усмешеч­кой, словно застукал меня над чем-то паскудным или поймал, как бег­леца от алиментов:

— Белов,  Владимир?..

— Да. А что?

— Распишитесь вот здесь. — Он протянул мне клочок розовой бумаги.

Это была повестка, и на ней было написано нечто странно по­спешное: уже сегодня к десяти часам явиться в райвоенкомат.

— Это мне? — зачем-то спросил я.

— Кому ж еще? — Рыжий довольно ухмыльнулся, точно давно уже подложил мне кнопку па стул, а я ничего не замечаю и вот-вот сяду.

Я расписался и под топот ног спускавшегося по лестнице ры­жего облегченно вздохнул. Ну, наконец-то! Теперь скажут точно, когда. По моим подсчетам это выходило числа семнадцатого-двадцатого. Ну и отлично! Две свободных недели да еще с празд­никами посредине, да с расчетом и пособием в кармане — это кое-что! И к Ларке можно сгонять, и вообще, отдохнуть...

С почти легким сердцем я побежал в военкомат. В груди напе­валось что-то такое по-детски веселое:

Пришла повестка на бумаге

    туалетной — другой нету!

        Явиться в райвоенкомат  —

лысым, бритым и помытым.

И так далее... И вот там, уже в военкомате, на  меня и свалилась эта самая бомба.

Со мной долго не разговаривали, а точнее — совсем не объяснялись, мне просто вручили повестку на призыв, где серым, репринтным шрифтом было оттиснуто: завтра с вещами и соответствующей прической явиться к семи часам утра для отправки на областной сборный пункт, что вполне можно было понимать как — в воинскую часть.

На секунду я оторопел. Потом спросил у дежурного по отде­лению офицера:

—  А как же две недели?

Он посмотрел на меня так, будто сморозил я нечто глупое и до ужаса смешное, выдержал паузу, спросил сам:

— Это какие ещё две недели?

— Те, что положены.

— Пособие тебе на работе выплатят. — Он окончательно ло­мал мои планы, наши намерения. — Что еще?..

— О деньгах я знаю.

— Тогда чего мне голову  морочишь?

Нет, это невыносимо, когда тебя не понимают. Не хотят по­нимать! Что-то там не сработало в их механизме, и эта несработка лупанула по мне.

— А дни? Две недели?..

Лейтенант протяжно посмотрел на меня. От его лица повея­ло глубокой осенью.

— Будешь таким шустрым, в части быстренько схлопочешь суток десять, тогда и отдохнешь. Ишь ты, заморился!

— Я…

— Идите... — Голос его стал сухим, официальным. Он сделал вид, что сильно занят, склонился над картотекой, потом прихва­тил какую-то бумагу и вышел, прихлопнув за собой обитую чер­ным дерматином дверь.

Прав я или не прав? Кто его знает? Может, это только рос­сказни какие — две недели? Он это знает, но показал мне кое-что округленное.

Дальше выяснять было просто бессмысленно. Не станешь же умолять, выпрашивать, падать в обморок и доказывать, как тебе это нужно? Так, значит, так...

Тогда я еще не ведал, что прошла уже та минута, с которой мне необходимо было получше помнить о моих личных долгах и обязанностях, и побыстрее забывать о всяких там правах...

Я вышел на улицу, и все вдруг в городе заговорило о скором расставании. Я вспомнил, как в город неспешно пришла осень, медленно срывая листву с деревьев, купая в прохладных солнеч­ных лучах серебряные нити паутины, летящие невесть откуда, как один за другим уходили в армию мои друзья и сокурсники, а меня почему-то все не трогали, как сам осваивался на работе и снова ждал писем от Ларисы, каждый день откладывая встречу. И вот все позади. Теперь оно ясно и точно, как приказ. Облегче­ние? В первую минуту — да, но потом... Ведь город напоминал, кричал каждым камнем, каждым изгибом тротуара, любой оголенной веткой. Дома, Дворец культуры, вокзал, трамваи и даже галки на изогнутых кленах в сквере — все твердило: это надол­го, на неизвестно сколько, на вечность, навсегда... Оставались одни сутки, а точнее — двадцать часов.

В знак протеста за  пропавшие две недели я  не постригся.

Потом я увольнялся, подписывал обходной, слушая на ходу напутствия, ждал денег у кассы, мчался домой, обежав по дороге нескольких друзей и знакомых — все, чрезмерно удивляясь, ахали, поздравляли, точно меня брали сразу генералом, а затем почему-то начинали утешать, будто я им жаловался. А я не слу­шал, я бежал дальше. Дома ахнули родители, и пришел их черед бегать — вечером нужно было принимать гостей.

Иногда сквозь всю эту суету в моем сознании возникало лицо Ларисы, грустное и немного растерянное, — таким, казалось мне, оно будет, когда Лариса узнает о моем призыве, о том, что встре­ча наша снова переносится, — меня отвлекала и лицо исчезало, чтобы скоро появиться вновь. Это было похоже на тяжелый сон, о котором будто бы и не думаешь, но который никак не выходит из головы. Я послал ей телеграмму, но кажется, это было еще хуже — она уже ничем не могла нам помочь, к тому же ничего не объясняла.

Вечером собрались гости. Процедура напутствий повторилась, только теперь, разбавленные спиртным, они звучали намного ве­селей. Скоро все стало на свои места. Немногие друзья, еще обой­денные (вниманием военкомата, откровенно увлеклись малочис­ленными девчонками, толклись возле магнитофона, и даже Сер­гей почти не отходил от Лидухи. Старшие, собравшись в одном конце стола, перебирали эпизоды из солдатской жизни за послед­ние тридцать лет. Я почувствовал себя одиноким — эх, была бы сейчас Ларка рядом! — и ненужным здесь, взял сигареты, ушел на лестничную площадку.

Минуты через три, осторожно, как кот, на площадку выступил один из наших гостей — высокий, лысоватый мужчина лет трид­цати пяти. Как он попал на наш вечер, я не знал — ни в родст­венниках, ни в друзьях он у меня не числился. Мужчина прику­рил, бросил спичку в щель между перилами, потом посмотрел на меня мутноватыми, выпуклыми глазами, спросил:

— Это ты идешь служить?

— Я…

— Молодец! — непонятно восхитился он. Я пожал плечами.

—  Да ты не нервничай, ниче, не психуй! Все будет в ажуре, я т-те  говорю!  Сам три года  оттянул, знаю. Живой, как видишь, пришел, ниче. Но служба, парень, дело серьезное...  —  Под гла­зами у него резко обозначены мешки, плечо в мелу, и сам он буд­то весь из шарниров, дергается.

«Пьёт!» — отметил я молча.

— ...А сичас куда труднее, — продолжал мужчина. — Сичас ты знаешь, какая международная обстановка? Вот то-то! Тяже­ло, брат, уф, как тяжело... Война будет не позже, чем через год-полтора, голову даю... Погоди, куда ты?..

Я отодвинул его плечом, пошел вниз по лестнице.

 

2.

Утро было пепельно-серым и  пустым.

У военкомата пестрела, шевелилась толпа. Визжала гармош­ка, слышались всхлипывания, смех, а то и пьяная перебранка, булькала водка в граненые стаканы, кого-то уводили под руки. Призывников можно было узнать по хмуро-спокойным, трезвым лицам. Толпа пылала к ним какой-то отчаянной любовью.

«Для чего это все? — мелькнула мысль, и в памяти всплыл мутно-выпуклый, бычиный глаз. — Как и впрямь па войну...» Призывников собрал военком, минут пять о чем-то говорил — нам, мало разумеющим, было все равно о чем, — потом по­гнал нестриженых в расположенную рядом парикмахерскую. Я не пошел.

Подкатил автобус, потонул в толпе, и стало непонятно, кто едет, а кто остается. Кто-то прощался, точно навеки, кто-то клял­ся ждать без предела, кто-то рыдал — все это сливалось в сплошной гул. Я пожимал руки, подставлял щеку для поцелуев и поглядывал на открытую дверь автобуса. Было муторно, как на похмелье, окружающий шум — непонятен и нуден, и только хотелось, чтобы быстрее это все закончилось. Душа затвердела и напряженно захлопнулась, как захлопываются створки перлови­цы при чужом прикосновении.

Наконец расселись, закрыли дверь. Толпа потянулась за ав­тобусом, точно привязанная, кое-кто, не желая заканчивать вне­очередной праздник, кинулся к транспорту — ехать следом на областной сборный пункт.

За окном автобуса кружились, мелькали знакомые улицы, дома, зазеленела сочным цветом густого ограждения моста река. Автобус вырвался на простор, побежал во всю свою умеренную прыть по широкому загородному шоссе. Я оглянулся, посмотрел через заднее стекло, как высоко над рекой теснится город, ни­сколько не отдаляясь по мере движения автобуса, поймал его улыбку — не грусти, друг, до встречи!.. — и почувствовал: на душе потеплело. Напряжение начало спадать, а прошлое значи­ло уже не больше, чем старая рубашка. Я незаметно подмигнул городу и отвернулся — смотреть теперь нужно было только впе­ред, где ждала нас новая, тревожащая своей неизведанностью жизнь.

Большинство парней в автобусе было знакомо мне еще с той поры, когда нас ставили на воинский учет, и служба в армии ка­залась такой далекой и потому — мало реальной. Мы прошли вместе все стадии учета, перебрались через все комиссии и сей­час были довольны стабильностью нашей группы, надеялись по­пасть в одну часть, потому что знали уже: земляк в армии — де­ло великое.

Три дня мы сачковали на областном призывном пункте. По полдня валялись на парах в казарме из старого, темного кирпи­ча, старательно уклонялись от посещения столовой ввиду обеспе­ченности домашними харчами и полной несъедобности блюд там, гоняли в футбол па влажном, покрытом молодой осенней трав­кой стадионе сборного пункта и потихоньку приходили в себя.

Потом была еще одна — последняя и решающая! — меди­цинская комиссия, и наконец нас распределили по командам. На­шу группу целиком «купил» молодой капитан-бурят с пропелле­рами в голубых петлицах и «крабом» на фуражке. Так впервые я столкнулся с авиацией — родом войск, служить в котором я ни­когда не надеялся, но к которому всегда относился с почтитель­ным уважением. Нам предстояла учеба в школе младших авиа­ционных специалистов или просто — в ШМАСе.

Каждое утро и каждый вечер капитан с помощью сопровож­давшего его сержанта — русоволосого невысокого паренька, ко­торый был всего па год старше нас, но уже обладал уверенным командным тоном и бывалым солдатским взглядом на «салажню», — выстраивал нашу группу в неровные шеренги и тщатель­но пересчитывал окликом. Мы не терялись, и успокоенный капи­тан отпускал нас.

В большом пустынном дворе, огороженном с трех сторон вы­соким решетчатым забором, а с четвертой — ниточками рельсов в зарослях травы, нас погрузили в зеленые пассажирские вагоны воинского эшелона. Поезд простоял еще часов шесть при закры­тых дверях и неожиданно повез нас в сторону нашего города. Мы прилипли к окнам, расплющив носы о мутные стекла и за­таив дыхание, смотрели в последний раз на проплывающие в си­зой полутьме очертания реки, моста, знакомых домов и тыльной стороны вокзала, медленно тающих и расплывающихся в густею­щей синеве ночи. Крутнулись и пропали веселые, светлые окна Дворца культуры — там, наверное, играла музыка, но уже не для нас, и потому они стали далекими, отнятыми ни за что ни про что, — гасли, терялись в извилинах балки, по которой упол­зала наша зеленая лента, уличные огни и многоэтажное кружево окон, только телевизионная башня долго еще мигала нам багро­выми разводьями тумана вокруг сигнальных фонарей, появляясь то справа, то слева по ходу поезда.

Мы больше стояли, чем ехали, но все-таки продвигались впе­ред. Через толстые грязные стекла вагонных окон пытались оп­ределить названия станций, а затем строили догадки о том, куда нас везут. Спрашивали у сержанта. Тот делал важное лицо, словно знал что-то исключительное, говорил таинственно и ко­ротко: «Приедете — узнаете!» За окнами хмуро проплывали в ноябрьской непогоди с виду украинские села, переехали реку, по­хожую на Днепр. Мы понимали, везут нас на запад, считали — это лучше, чем на восток, потому что в любом случае так ближе к дому. Тогда мы еще думали, что это имеет значение. Догадки чуть-чуть успокаивали, но не снимали любопытства совсем.

Часами мы валялись на полках, усиленно спали, точно хотели наспаться на всю службу, лениво доедали содержимое домашних сумок, трепали анекдоты да изредка подметали пол в купе.

 

3.

Разбудили нас слова  команды:

 — Выходи строиться!

Поезд стоял. Земля за окном смутно белела, маслянисто по­блескивали полоски рельсов. Поодаль — под фонарем — чернела решетка бетонного ограждения.

Мы зашевелились, полезли с полок, собирая в полумраке свои вещи (грязная лампочка в ,коридоре почти не давала света), по­тянулись к выходу, осторожно спускались на тощий, мокрый сне­жок — первый для нас в этом году. Потом неловко, почти бестол­ково строились.

За забором, закрывая полнеба тяжелой темнотой, круто чер­нела гора, подслеповато мигала редкими, беспорядочно разбро­санными по склону огоньками.

Неужели Карпаты? Других гор на западе нет. Что-то прият­ное шевельнулось в душе. Больше всего мне не хотелось в пусты­ни: песчаные или снежные — все равно.

Долго раздумывать не дали. Нас повели вдоль склона горы по узкой кривой улице через спящий городок. Город был ма­ленький, это заметно сразу, по домам, по отсутствию трамвай­ных линий, троллейбусных проводов. С одной стороны дороги бесконечно тянулась гора, с другой — где-то внизу — глухо шу­мела река. Падал редкий снег, мокрый и липкий, долго таял, по­падая за шиворот, холодил пальцы ног в быстро намокших туф­лях. После застоявшейся духоты вагона дышалось легко и ша­гать было приятно — только пружинили отвыкшие от ходьбы но­ги.

Дорога вилась и петляла, пересекая пустынные перекрестки, выходила к темной реке и вновь ныряла в густоту маленьких до­миков, прижималась к горе. Минут через сорок, когда нас уже начал пробирать пот, мы подошли к высоким зеленым воротам с красными металлическими звездами. КПП. Ворота, негромко звякнув, раскрылись, и наша колонна потекла через них к низ­ким старинным зданиям во дворе, над которыми темнела массив­ная башня, похожая на колокольню.

«Наша школа...» — догадались мы.

Ворота бесшумно захлопнулись за нами, окончательно отре­зали путь к нашей прошлой жизни. И мне показалось в тот мо­мент, ничего другого больше у нас не будет и все, что осталось нам, находится здесь, за этими воротами.

Позже мы узнали: школа находилась на территории бывшего женского монастыря на окраине городка, одним забором выходила к речке. Высокий склон горы здесь вплотную подступал к школе, оставив лишь неровную, мощенную булыжником дорогу, что втискивалась между глухой оградой бывшего монастыря и крутым склоном, но совсем не горы — до Карпат мы не доехали километром двести. Это была огромная балка, местами шириной километров в пять и глубиною метров в сто, по дну которой ка­тила свои воды мутная, бурливо-белая река. Местные жители на­зывали балку Старым Руслом.

 

4.

Курс молодого бойца давался тяжело. Все было новым, не­привычным и часто непонятным. Иногда казалось, заставляют исполнять никому не нужные и ничего не значащие команды, по­рой откровенно глупые. Словно так просто, ради прихоти. Но здесь желания не спрашивали, времени на размышления не ос­тавляли, ударили нас сразу по макушкам известным девизом: «Не можешь — научим, — не хочешь — заставим». Никого не инте­ресовала наша прошлая жизнь, наши привычки, желания — зна­чили они тут не больше, чем вчерашний дым над осенней трубой. Особенно было трудно, если взводу доставался слишком ретивый сержант — царь и бог в карантине, — он старался сделать тебя «хорошим солдатом» ради твоей же пользы. Но мы-то уже знали, все это ради относительно легкой службы в школе помощником командира взвода, боятся такие служаки действующей части по­больше огня. Ведь хорошего из хорошего не надо делать, он уже такой, а из дурной глины не слепишь скульптуры, как ни пыхти. От этих стараний и шли переборы.

С утра десяток раз подъем-отбой, потом зарядка на заснежен­ном стадионе, тренаж. На завтрак приходили, как после смены. Уходили, точно не ели. После завтрака все повторялось до отбоя, только успевай поворачиваться да переделывать заново. И не только за себя — за всех. Пуговицы не желали пролезать в петли гимнастерок, сапоги натягиваться на ноги, постели самопроиз­вольно морщились, в строю стучали, будто горох сыпали, а стар­шина Шведко поминутно капризничал. Потом, на сон грядущий, еще раз десять подъем-отбой, и день заканчивался. Старшина завершал обход коек, и все мы, спортивные и неспортивные на гражданке парни, одинаково облегченно вздыхали.

Когда все успокаивается и гаснет свет, лежишь, слушаешь декабрьский ротный кашель и долго не можешь уснуть — гло­жет тоска по дому, рожденная большим расстоянием, трудным днем и полным твоим бесправием в этой отлаженной машине, и он уже не кажется реальным, выплывает в памяти, как хороший старый кинофильм, который никак не забыть.

Давили бесконечные сроки службы, а мы не собирались здесь привыкать и, может быть, надеялись отбыть как-то это, такое бес­крайнее, время.

Но все же привыкали. Постепенно, незаметно для себя. Пуго­вицы начали застегиваться, сапоги надеваться легко, и можно бы­ло уже не спеша уложиться во время подъема. Привыкали к пи­ще, к распорядку дня, тяжелым сапогам и непривычной одежде. Все становилось сносным, а в старшине вдруг ожил громадный юмор — это была пытка, стоять в строю и не засмеяться, когда он прохаживался взад-вперед и на кого-нибудь выступал. Мы бы­стро окрестили его Тарапунькой.

Свободным был лишь час после обеда. Так называемое «лич­ное время». Первое письмо я написал Ларисе. Потом — осталь­ным. Скоро пришли ответы. Молчала только Лариса. Вместе с от­ветами пришли письма от других добровольцев переписки. Сна­чала это было приятно — как-никак, помнят меня еще в нашем городе, уважают, Но скоро меня охватил кошмар письмописания. Как-то я посчитал: сорок пять адресатов! Все свободное время уходило на ответы, и я все равно не успевал. Каждый день два-три письма. Ответы мои были почти все одинаковые, сочи­нять их было мучительно: коротко — нехорошо, длинно — тяже­ло от повторений, под копирку — нельзя, а новостей в солдат­ской жизни мало. Для книг, шахмат и телевизора времени не ос­тавалось совсем. Это был мост в мою прежнюю жизнь, но мост слишком широкий.

Месяца два сражался я с потоком дружелюбия, потом начал сдавать. Некоторым письмам я уже не радовался. Иногда просто желал, чтобы они потерялись или их вообще забыли написать. Прервать переписку самому? Что тогда будешь стоить в глазах людей, которые к тебе от всей души?

Письма шли. Лишь одного письма я не мог найти на алфавит­ной полке, куда ежедневно ротный почтальон Мишка Голубев раскладывал содержимое своего чемоданчика.

Не получила, наверное!.. Я психовал и снова писал, теперь уже точно не зная, где она и куда отсылать конверт. Ее послед­нее письмо, пересланное мне в часть, было наполнено острой чув­ствительностью и тоскливым одиночеством, оно тревожило душу и убивало первые дни службы.

После принятия присяги начались занятия в классах, и служ­ба стала казаться вполне нормальной. Это уже было настоящее, понятное дело. Курс молодого бойца свинцовым туманом ушел в прошлое, и потому мы смотрели на него уже другими глазами.

Письмо от Ларисы пришло. Может быть, даже вовремя. По как измерить длину однообразных дней ожидания, особенно здесь, в армии, где на первых порах резко обостряются все ощущения, выглядят контрастными и выпуклыми, где часто че­ловеком руководит тоска, разбавленная бессилием что-либо из­менить? Как смириться с тисками времени, если я уже оконча­тельно понял всю нелепицу своего отношения к Ларисе, — ведь могло же, могло быть у нас иначе, и это было в моих руках! Те­перь я понимал: все, что пока было у нас, шло только от нее — наверное, уже тогда она была старше меня...

Я посмотрел письмо и спрятал в карман. Точно оно грозило мне разоблачениями.

Я лежал после отбоя с открытыми глазами, слушал натру­женный солдатский храп и чувствовал себя в состоянии сделать все, как надо, давил подушку кулаками в бессильной ярости на запоздалое презрение, и какой-то ехидный внутренний голос уп­рямо нашептывал мне: «Утраченного времени не вернешь... Упу­щенный момент не поймаешь... Не вернешь... Не поймаешь...» Я старался думать о другом, отбрасывал эти мысли вкуса хины, но они возвращались снова и снова, пока я не засыпал — тяжело, но спокойно, потому что во сне время поворачивало вспять, я встречался с Ларисой и все решалось просто и счастливо.

Проносив письмо несколько дней в кармане, я наконец решил­ся, разорвал конверт, как разрывают упаковку билетика момен­тальной лотереи...

 

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

 

25 декабря                                                 г. Серебрянск

 

Здравствуй, Володя!

Ты уже солдат, и я получила письмо не с привычным обрат­ным адресом, а с номером воинской части.

Долго не решалась сесть за ответ — грустно-таки сознавать, что все получилось вопреки нашим желаниям: ни ты ко мне не приехал, ни я тебя не проводила в армию, и можно считать, что остались мы, как и прежде, только старыми друзьями.

Ты пишешь, вышло все неожиданно, а мне почему-то думает­ся, у нас с тобой слишком много неожиданностей, и они почти всегда играют главную роль.

Но, несмотря на это, я очень надеюсь остаться для тебя таким же хорошим другом, как и прежде, я уверена, что никто из деву­шек тебя в армию не провожал, а потому соперниц и недоволь­ных не будет. Верю я и в нашу скорую встречу, ты только напи­ши, дадут ли тебе отпуск, а если дадут, то когда, чтобы на этот раз я не опоздала, смогла приехать и застать тебя.

Твое прошлое письмо я почти забыла и считаю первое письмо из армии знаком того, что ты не думаешь обо мне, как о слишком навязчивой девице, и у тебя все-таки есть что-то ко мне, может быть, даже больше, чем я до сих пор полагала. Или ты просто заскучал там в полнейшем мужском окружении? Скажи правду! Нет, я не хочу думать так, не желаю, чтобы это маленькое сомне­ние оказалось правдой.

Живу я по-старому и работаю так же. Кончились, видимо, мои переезды, но своим для меня этот город еще не стал. Все    недо­разумения с местными парнями сумела уладить и на меня боль­ше никто не обижается. На Новый год, наверное, поеду домой — получала письмо от мамы, она просит приехать обязательно.

Зима у нас уже на все сто. Лежит снег, морозно, в парке за­лили каток, и вечерами мы мотаемся туда кататься на коньках — как говорится, сбросить лишнюю энергию. Как там на почве зи­мы у вас?

Пиши мне чаще, пиши о себе все, потому что я хочу знать каждый твой шаг, представлять каждый твой жест, тем более, что у тебя сейчас каждый шаг новый, любой жест непривычный и для тебя, и для меня, а я хочу видеть все — то, что тебя сейчас окружает, мне интересно. Пиши, а я буду читать и стараться не забывать тебя, наши последние встречи, которые одновременно и спасли меня, и многое мне прояснили, а главное — подарили на­дежду, чему я сильно радовалась, да так, что меня хватило на одно глупое письмо, за которое мне теперь бывает стыдно.

Ты не верь, что это мешает мне тянуться к тебе, ведь говорят же, что отвергнутая любовь сильнее, и даже Пушкин о нас ска­зал, что нравятся нам как раз те парни, кто любит нас меньше. Правда, я еще не совсем точно знаю, подходит это к нам или нет, но часто задумываюсь.

Так что давай продолжить снова привычное нам дело — пи­сать письма — и опять надеяться: авось из этого что-либо и вый­дет. Как много у меня сейчас имеется вопросов к тебе и как мно­го я могла бы тебе сказать! Но не будем нетерпеливыми...

Эх, Володя! Если б ты знал, чего мне стоила твоя телеграм­ма!.. Это ж представить надо, как мечешься, чего-то ищешь, ду­ша стонет и сгорает, а ты не можешь ничего изменить! И самое грудное — понимать: все поздно, поздно, поздно...

Потому пока заканчиваю.

С Новым годом тебя...

Крепко целую, твоя Лариска.

 

1.

Зима стояла морозная и снежная. Весь городок опутан сетью дорог и дорожек, прочищенных или протоптанных в сугробах. Се­рые тучи тяжело проплывали через Старое Русло, скрывались над противоположным склоном, цепляясь за верхушки дальних деревьев. Иногда они просыпались густым, мелким снегом, распу­шивался откуда-то ветер, и тогда все вокруг скрывалось в белых объятьях метели. Парное дыхание пощипывало в носу. Во время разводов мы стояли па морозе под колючим ветерком и откровенно замерзали в самой лучшей в мире армейской форме (как внушал нам недавно замполит роты). Мысли наши неудержимо тянулись в классы, за толстые монастырские стены, где гуляло каленое тепло массивных изразцовых печей.

С крутыми склонами Старого Русла мы уже познакомились вплотную. Все учебные тревоги — дневные и ночные — проводи­лись только на них, причем ловкий «противник» всегда почему-то успевал занять позиции наверху, тогда как нам приходилось по­стоянно атаковать его снизу. Мы взбирались по скользкой кру­тизне, и желтая луна насмехалась над нами в мутном небе, пры­гая за нами по пятам. Опять тревога, три часа ночи. Тренировки —  это хорошо, но наш помкомвзвода Малухин изобрел такой вид наказания: чуть что — и вперед, на штурм! Опять кто-то провинился, мы так к этому привыкли, что даже не интересуемся: кто?

Все бегом, бегом, хоть и в гору, крутую, замерзшую, при пол­ной выкладке, на раздумья и выбор дороги времени нет. Пот за­ливает лицо, потеют стекла, в противогазе уже противно хлюпа­ет, а где-то меж лопаток ползет горячий холод. Этот умник топает рядом налегке, откормленный, выспавшийся во время на­ших занятий, ему от таких тревог только удовольствие да похва­ла начальства — умеет, мол, добиться дисциплины.

Я лезу в гору и больше всего боюсь скатиться вниз, а потому цепляюсь за все что можно: высокую прошлогоднюю траву, го­лый, корявый кустарник. Разрываю мерзлый снег сапогами, ко­ленями, а то и голыми руками. И топаю, топаю, если не ползу. Кое-кто из парней в темноте примкнули штыки к карабинам и тайком от сержанта  (увидит — разорется, прилепит пару нарядов) втыкают их в плотный наст. А что делать: самое страшное — это сорваться, съехать, нагребая сугроб, к самому забору школы, а там обязательно стоит кто-либо из помощников Малухина — при­дется начинать все сначала, никто не поймет, не поверит, что сил уже нет, а сделает так, что вместе с тобой повторить нужно бу­дет всему взводу...

Вперед, и все! Там спайка, там дружба, еще что-то там...

Но об этом мы совсем не хотим думать. Что за дурацкие тре­воги, пыхтишь километра два по склону, а наверху никого — лишь тишина, да мертвенная бледность холмиков от зарытых ви­ноградных кустов, да рядами бетонные столбы... Но возмущаться можно только молча, иначе все без пользы, лишь себе хуже, а потому лезь и лезь, цепляйся обезьяньей хваткой (хотя по силам ли это обезьянам?) да смотри под ноги.

Вон с тоскливым криком поехал вниз Никулин (на самом де­ле — Мишка Бородин, он получил эту кличку на первом же физо: в трико и кедах, с расстояния метров в тридцать — вылитый Никулин в «Кавказской пленнице»), вон еще кто-то вслед за ним... Ух ты, черт!.. Хоть на животе, но удержался... Надо меньше от­влекаться.

Ну вот и вершина... Сержант Малухин стоит у виноградного рядка, ухмыляется нам в круглые стеклышки противогаза. Буд­то не знаем мы, что сапоги у него с подковами...

Осенью, перед самым окончанием школы, нам устроили такой марш-бросок на двадцать километров в один конец и столько же обратно при полной выкладке да еще на время, что я, до армии запросто бегавший два часа с мячом на футбольном поле, вспом­нил эти зимние штурмы и подумал: нет, не одолел бы я эти кило­метры в первые месяцы службы. Солдатская амуниция не футбольный мяч, а передвижение части в расчетное время совсем не похоже на игру — здесь мало интереса, еще меньше азарта, тут можно положиться только на упорство.

Одно лишь навевало сомнения: мы служили в авиации и по­тому думали — зачем нам это?

А главным все же были занятия в классах. Они были похожи на учебу в техникуме, с той лишь разницей, что одеты мы были в военную форму и изучали самолеты.

 

2.

С первых же дней занятий у нас появился коварный враг. После раннего подъема, хорошей физзарядки и развода на моро­зе он подбирался к нам с теплом горячей печки, подкрадывался подло и незаметно. В классах нас быстро размаривало, веки не­померно тяжелели и вполне самостоятельно слипались, из сапог медленно и недовольно выползал холод плаца, контуры предме­тов сиреневели, размывались и исчезали, а голос преподавателя звучал монотонно и глухо.

Кое-кто из курсантов пытался сражаться со сном, делая вид, что внимательно слушает преподавателя, другие же через пяток минут после звонка па урок откровенно засыпали. Измотанные холодной зимой и курсом молодого бойца, они поневоле добира­ли на занятиях утерянные прежде кусочки отдыха.

Но как ни хитри, как ни прячь свои сонные глаза за чужим, спинами, незаметно спать на занятиях дело трудное и почти без­надежное — на это надо было иметь особые способности. Препо­даватели к нашим страданиям относились по-разному. Одних они приводили в бешенство, и тут же следовало наказание, дру­гие терпеливо делали замечания, но ни те, ни другие не могли добиться желаемого — клевать носом и засыпать продолжали с упорством молодости и здоровья.

Заместитель командира роты, военный преподаватель, высо­кий черноусый красавец капитан Маринеску, обнаружив придав­ленных сном к столу курсантов, негромко говорил: «Кто спит... — а затем кричал на весь класс: — Встать!» Плавающие в сладост­ных облаках дремоты и, естественно, не слышавшие его первых слов, курсанты напряженно вскакивали, вытягивались по стойке смирно, считая, что аудиторию посетило начальство, потом ниче­го не понимая, глупо хлопали глазами под дружный хохот взво­да. Отпираться было бесполезно, разрядка свежим, бодрящим ветром пролетала над классом, и занятия продолжались дальше.

Несколько таких «Встать!» — и на уроках капитана Маринеску спать уже не рисковали.

Сонливость ушла сама по себе, исчезла с первыми яркими лу­чами февральского солнца, как тяжелые, зимние тучи над Ста­рым Руслом. А может, это мы просто втянулись...

 

3.

Я прочитал письмо от Ларисы и, наконец, решился, написал ей обо всем. Как любил и о чем думал все эти годы. Как верил и не перил. Как мечтал о ней и старательно прятал от всех свои меч­ты.

Письмо давалось трудно. Не подбирались нужные слова, фра­зы лепились напыщено и не совсем искренне. Несколько раз рвал бумагу в клочья и начинал заново. Мне очень нужно было, что­бы она поняла меня, не свернула все па щемящую армейскую тоску и неуютность первых месяцев службы. И все равно каза­лось, что выходит плохо. Потом решил: будь что будет, плюнул на все и решительно накатал письмо одним махом. Прямо на са­моподготовке. Быстро заклеил конверт, чтобы не сомневаться, отослал таким, каким письмо получилось.

Если любит — поймет.

Но позже все равно думал, как примет она мою откровен­ность, чем ответит мне ее задетое самолюбие. Мысли эти пресле­довали меня. Ждал почему-то худшего. Действительно, что я сей­час — здесь, в армии, в другом мире, далеком от нее, где так много будней и так мало праздников? Что ей может быть инте­ресно? Неужели все это похоже на прочитанную книгу, которую поставили на полку, чтобы окунуться в новые? Нет, к хорошим книгам возвращаются обязательно.

А вдруг она просто захочет отомстить мне?

И даже приносящие скупую радость хорошие строчки ее писем не могли прогнать проникающую в душу и оседающую там мут­ным налетом, обыкновенную до зелени, тоску, и тогда оставались лишь воспоминания — наполовину реальные, наполовину наду­манные, подкрашенные временем, они долго не давали уснуть по ночам, но имели одно преимущество перед настоящим: их никто не мог изменить. Там были только Лариса и я.

Все больше и больше я начинал жить воспоминаниями. В па­мять пробирались мельчайшие подробности наших встреч: от пер­вой в Новодолинске, до последней — у Сергея, когда мы ели мя­тый торт столовыми ложками, потом молча прощались у красно­го автобуса. Наплывали наши разговоры, ее голос, глаза, каж­дый раз такие знакомые и новые, ее стрижка, ее... Я начинал по­нимать — мои воспоминания мешаются с мечтами, и тогда старался прогнать их, удавалось мне это плохо — они уходили на миг и возвращались снова.

Помогала служба — она отвлекала. Я добровольно брался за любое дело и скоро уже считался хорошим курсантом. Это могло бы показаться служебным рвением, и вряд ли каждый су­мел бы понять его причины. Понять и поверить. Потому что одно и то же состояние человеческой души может сделать его одинако­во и плохим, и хорошим, только сложно заметить ту грань, что разделяет эти понятия, еще труднее заставить себя шагнуть в ту или другую стороны, и, видимо, все выходит помимо наших же­ланий.

Правда, оставалась еще надежда. Хорошая, живая надежда, что не покидает людей, не принимающих безысходности своего положения. Она рождена была молодостью и верой в лучшее, огромным желанием видеть Ларису, посмотреть ей в глаза, услы­шать голос, целовать ее и говорить нежные слова. Надежда шеп­тала мне: будь уверен, нет, не изменит она никогда вашему чув­ству, будут и письма, будут и встречи, и все, что желаете вы. И я верил этому.

Я отослал письмо, запасся терпением и стал ждать. Но чем Польше дней отсчитывал невидимый солдатский счетчик, тем тя­гостнее становилось это ожидание.

Военные будни росли и росли, до отказа заполняли жизнь. Дом отодвигался все дальше — последних моих друзей забрали и армию, количество переписки снизилось до терпимого уровня. Непривычное становилось обыденным, невероятное — обычным, серая масса дней делилась и начинала дарить что-то хорошее. Только образ Ларисы неизменно сиял ясным светом над будня­ми, как последняя связь между моими прошлым и настоящим.

Учеба давалась сравнительно легко. Сказывалось, что я окон­чил техникум, а программа школы была рассчитана на курсантов с восьмиклассным образованием.

 

4.

Наверное, мне стало легче, когда у меня появились друзья. Хорошие, крепкие друзья, какие бывают только в армии. Случи­лось это не сразу, но как бы само собой.

Вроде бы незаметно мы стали бывать вместе. Сначала вмес­те со всеми бегали на спортплощадку погонять футбольчик по снегу. Саня прилично двигал мячик, был подвижный и ловкий, Игорь же — наоборот, угловато метался по площадке, махал ногами мимо мяча.

— А ну, мазила! — смеялся Саня и пускал мяч Игорю меж ног.

— Щас посмотрим! — кричал Игорь и снова махал мимо.

Но в защите он стоял глухо, как каменная башня, пройти его было трудно. Мяч проходил, а соперник нет. В мини-футбол — по-нашему, почему-то «дыр-дыр» — играли на баскетбольной площадке три на три, здесь требовались хорошая техника и инту­итивное понимание друг друга. Но мы брали его в защиту, он сто­ял стеной меж баскетбольных стоек, остальное вытягивали мы с Саней. Получалось совсем неплохо, если считать по количеству побед над футбольными тройками со всей школы. А среди них были такие, кто считал себя асами.

С площадки возвращались шумно. Возбужденно обсуждали игру. Потом вдруг оказалось, и на занятиях мы сидим вместе, уже на перерывах ходим втроем в курилку, да и в наряд не прочь объединиться.

Постепенно обнаружилось еще кое-что. Наши потребности и взгляды на жизнь: порядочность, отношения между людьми, кни­ги, фильмы и прочее — были сравнительно похожи. Мы стара­лись уметь хранить чужие тайны и уважать хороших людей. Мы не думали об этом, но уже потянулись друг к другу. Так взаимо­понимание быстро переросло во взаимоподдержку.

В первый раз из бани вываливает до ужаса одинаковая толпа, которую только что одели в военную форму. Каждый ходит в этой толпе и с трудом находит знакомых, удивляется, что это ему удается. Так разительно похожи один па другого — взвод, рота, как принято говорить, дружная семья. И все дружны, свой всегда стоит за своего, но это скорее спайка, стадный принцип взаимоподдержки, при такой дружбе вряд ли поведаешь кому со­кровенное, потому и носишь его в себе, как кенгуру в сумке де­теныша. В самые трудные дни в одиночку жуешь свою тоску, свои чувства и никогда не можешь представить, что из этого вый­дет.

Проходит время, и взвод начинает делиться па отдельных лю­дей. Кто-то становится ближе, кто-то — дальше, проступают кон­кретные лица, очень разные характеры. Обнаруживаются вдруг сволочи, подонки, которые могут обмануть, насмеяться, а то и просто предать, выявляются слабые, безразличные ко всему лю­ди. И тех, и других мало, но их влияние в роте велико, потому что любой их поступок всегда может ударить по каждому. Кое-кто уже успел подружиться с начальством, кого-то «заложить» не без пользы для себя, смотришь, уже влез на какую-то долж­ность и жизнь пошла легче. Странно, но только на их фоне начи­наешь видеть по-настоящему хороших парней. Они почему-то ни­куда не лезут, ни |в друзья, ни в начальники, и потому их трудно сразу выделить.

Конечно, можно попытаться заставить быть близкими совер­шенно чужих людей, принудить помогать, заботиться. Как гово­рят, воспитать настоящую армейскую дружбу, а это, мол, и есть взаимовыручка и взаимоподдержка. Чепуха все это. Можно пре­зирать и помогать, можно не любить и выручать. Все зависит от обстоятельств и обыкновенной порядочности. Не может быть в большой массе людей одинаковых друзей, сколько ни приучай или принуждай.

Все должно прийти само, естественно и точно. Не надо только спешить, всему свое время...

Игорь, среднего  роста,  светлоголовый,  с голубыми улыбчивы­ми глазами, мой земляк — из города нашей области. Саня, высо­кий шатен, с карими, веселыми глазами и ровным пробором в гу­стой шевелюре, призывался с Северного Кавказа, но, смеясь, уверял, что тоже наш земляк. А что? Если брать но размерам на­шей страны, это очень даже так. А земляки — уже полдружбы. У парней дома остались невесты. Игорь вообще был фактиче­ски женат. И первые разговоры по душам о них, этих девчонках, что ждут и пишут хорошие письма.  Читали  их вслух, делясь хо­рошим  настроением. И тогда, глядя на  них, я впервые засомне­вался, изменил  своей  уверенности  в пустоте  обещаний и ненуж­ности любых намерений перед уходом в армию. Всякий домаш­ний пустячок, накругленный рукой девчонки, которая ждет, при­носил большую радость. Да, ждать — это трудно, я понимал. Не каждому под силу. Но имеем ли  мы право отказываться от та­кой попытки добровольно? Теперь я понимал — нет!

Пусть это лотерея, но ведь женитьба тоже лотерея. И    каж­дый обязан тянуть свой билет...

О себе я помалкивал. Но уйти от вопроса не удалось. Игорь дочитал письмо, сложил его в конверт, сунул в карман. Спросил, улыбаясь:

— Вовчик, ты что-то темнишь, помалкиваешь, о себе — ни гу-гу, а? У тебя что, не было девчонки?

— Он угрюм, как железная дверь, за которой хранится страш­ная тайна! — в тон ему пробасил Саня.

— Нет,  — ответил я, и это было похоже па  правду.

— Ну, ты, кончай! — не поверил Игорь.

Я промолчал. Саня внимательно посмотрел на меня, сказал:

— Тебе все надо знать. Не видишь, что ли?

— Так получилось, — сказал я.

— Странно, — задумчиво сказал Игорь. — Столько писем каждый день. А я уж тебя в донжуаны записал.

— Это все не то: родня или ребята да девчонки, что не    сов­сем меня забыли.

Саня засвистел какой-то мотив. Мы пилили дрова для учеб­ного корпуса, и солнце, отраженное чистым снегом, щурило ему глаза.

—  Я бы почитал, да ничего интересного. Все о погоде да о ки­но, кого забрали в армию или кто женился.

Саня сдвинул шапку на затылок, потянул пилу. Игорь сидел верхом на бревне для его устойчивости. Было тихо и тепло, пах­ло мерзлыми опилками и чистым снегом. На большой вербе воз­ле учебного корпуса громко переругивались вороны.

— Может, что и будет... — неуверенно пообещал я...

 

5.

Обстановка в библиотеке, как в храме. Всегда тихо и    торже­ственно. Заведовала  библиотекой  Нина Николаевна, за  глаза — Ника, женщина лет двадцати восьми с фигурой греческой  богини. Абсолютно все — профиль лица, шея, грудь, стан, ноги — все у  неё  могло свободно сдавать экзамен на  совершенство.

Она взбиралась по лесенке, чтобы отыскать на верхней полке какую-то книгу, а мы отчаянно любовались её красивейшими но­гами, затянутыми в черные чулки, замирали, не поднимая глаз, потому что упаси бог, чтобы она это заметила. Я не скажу, что мы страдали излишней скромностью или боялись обидеть её сво­ими «голодными взглядами», быть изгнанными, наконец, из храма. Нет, мы были обыкновенными, вполне нормальными двадцати­летними парнями, лишенными женского общества, и на жизнь смотрели вполне реально. Дело было в другом: мы преклонялись перед ней, она приручила нас своей отточенной культурой в обра­щении с нами, с книгой, искренним желанием всегда помочь нам в выборе чтения. С ней можно было поговорить, поспорить, сов­сем как там, на гражданке, и в библиотеке мы часто забывали, где находимся.

Говорили, у нее не сложилась семенная жизнь — разошлась с мужем, воспитывает восьмилетнюю дочь — откуда кто знает? И мы не очень-то верили этому. Возможно, мы чуточку ревнова­ли её, но нельзя же такую женщину разменять на мужа-хмыря (мы были без всяких сомнений), сумевшего ее обидеть, окунуть в семейные нужды и тяготы. Нет, у нее этого не было. Она могла перестать быть для нас богиней, этакой библиотечной богиней, и мы с легкостью отметали разные такие «говорят...»

В первый раз она встретила пас ободряющей улыбкой. Мы топтались у стойки, дожидаясь своей очереди, и очень стеснялись своих нулевых причесок. Она поговорила с нами минут пять и пу­стила к стеллажам.

Чего только здесь не было! Мы всегда удивлялись, что в таком маленьком городе, в рядовой воинской части была очень хорошая библиотека. Кто создал ее, мы не знали, но, несомненно, без Ни­ки не обошлось. Мы зачастили в библиотеку, часами рылись на полках ради тех авторов, о которых либо только слышали, либо вообще понятия не имели. Набирали стопки книг: Бунин, Алек­сей Константинович Толстой, Септ-Экзюпери, Томас и Генрих Манн, Франс, Фолкнер...

Вот Игорь нашел маленький томик Есенина, и мы тут же у полок начали читать стихи, которые знали только по тетрадям да отдельным листкам. Мы были уверены, эти стихи никогда не пе­чатали, их не могли напечатать — их удел жить среди людей, и они уже почти стали народными. Откуда эта книга? Мы посмот­рели издательство. Оказалось — город Бухарест. И все стало яс­но, но книга в библиотеке жила.

Мы читали запоем, и нам было мало. Ника приносила книги из дому, доставала еще где-то, если мы спрашивали, а таких в библиотеке не было. Мы считали себя читающим народом, про­глотили немало книг на гражданке, и, как оказалось, не все одни и те же. И здесь, с помощью друг друга, пользовалась размерен­ной жизнью и добирали, добирали, с каждым таким добором чув­ствуя, как нее больше не хватает нам. Ника старалась для нас, наверное, это ей приносило радость.

—  Знаете,  Нина Николаевна, — сказал как-то Игорь, — если бы в школе преподавали литературу, а не литературоведение, все эти книги мы прочитали бы еще дома.

Инка тряхнула черной стрижкой, подняла от стола пушистые ресницы  — приготовилась слушать.

— Школьной программой, как нарочно, отбивают у детей охо­ту читать, — продолжал Игорь. — Берут у писателя или самое сложное, или самое непонятное. Ну скажите, зачем    восьмиклас­снику забивать голову «Мертвыми душами», если у Гоголя есть «Вечера...»?  Придет время, и человек, любя Гоголя, сам осмыс­лит  эти «Души»...

— А Чехов? — подключился Саня. — Дай  бог  каждому    по­знать всего Чехова, многие ведь останавливаются на  «Толстом  и тонком» да «Хамелеоне».   И  так  возьмите любого...

Ника хитро улыбалась и молчала. Она скажет ещё свое сло­во, а мы уже заводились.

— Шустряки,  —  продолжал Игорь. — Лепят за литературу пары, пугают детей.   Заставляют шпарить по учебнику.  Флоринскнй все, мол, знает, а вы талдоньте вслед за ним. У него четко расписано: что и как! В чем «идейные достоинства». Так что дол­би слово в  слово, как  законы физики. И никакой  отсебятины!  А чтобы имел хоть какое-то  понятие,  о  чём талдонишь,  тебе дадут кусочек  в хрестоматии.

— Согласна, согласна, мальчики, — запротестовала Ника. — Вас надо срочно в Академию педагогических паук. Вы бы там навели порядок!

— А  что? — сказал  Саня.

— Да, вы  правы. — Ника уже не смеялась. — Литературу надо читать и осмысливать, а не заучивать чужие слова, хоть и в учебниках. Она не должна быть зажата нормативными  рамка­ми, это не чертеж,  по которому строят типовые дома.

— Рамки, схемы — это удобно,   — вмешался  в разговор я. — Техника безопасности кой для кого...

Я вспомнил наши уроки литературы в техникуме. Вела их Ва­лентина Сергеевна, интеллигентка, как говорится, до мозга ко­стей. И нам не верилось, что она просто по возрасту не могла учиться в гимназии, мы видели в ней гимназистку, считали, что так оно и было, а потом она училась в каком-нибудь закрытом пансионе или университете, где главными предметами были ис­кусство, изысканные манеры и культура.

Она отлично знала русскую литературу. Но к таким мыслям подталкивали еще внешность Валентины Сергеевны, ее голос. Пышные белые локоны, похожие па букли, тонкие черты лица, длинные, нервные пальцы, безупречная манера одеваться. Слова она произносила тихо и четко, с безукоризненно правильным про­изношением. Они ложились чеканной печатью на полужаргонную, смешанную речь нашего города, которой пользовались мы.

Очень часто она приходила в аудиторию, бесшумно опускала на край стола классный журнал, тетрадь с конспектами и гово­рила:

— Сегодня мы с вами будем нарушителями. Нарушим     про­грамму. Сегодня мы будем читать стихи...

И она читала нам стихи. Читала много, читала прекрасно. Проходил урок, звенел звонок, а мы не уходили.

— Вы, наверное, знаете какие-то стихи и можете прочесть. Прошу...  —  Она хотела слышать нас.

А что? Читали! Сначала стеснялись, не приученные к такому занятию, потом мало-помалу решались: пусть неумело, пусть знали мало. Но это были уроки, они запоминались.

Или приносила книгу. Совсем не программную.

— Сегодня мы прочтем пару глав, потом вы  все найдете    эту книгу и познакомитесь с ней самостоятельно, а через две недели мы  ее  обсудим. Договорились?..

И обсуждали, и спорили. И даже раскритиковали одну книгу известного в городе автора, «рекомендованную обкомом к изуче­нию». Много лет спустя я перечитал ее и понял: мы не ошиблись.

Она была в шоке, когда одна наша девочка сказала, что Чер­нышевский из мещан.

Она жила литературой и старалась ввести в эту жизнь нас. П. может, благодаря ей литература не вызвала в нас аллергию.

Я был убежден, в школьной программе по литературе много не так, составлена она по образу и подобию других наук людь­ми, не слишком задумывавшимися над ней, вероятно, даже без­дарных в этой области и привыкшими загонять все в одну форму, но сильно в такие разговоры не вмешивался. Не хотел кривить душой и петь личную песню в общем хоре — у меня была Вален­тина Сергеевна...

На следующий день Игорь держал в руках книгу какого-то окололитературного деятеля и спрашивал с усмешечкой:

— Нина Николаевна, что за профессия такая — литературо­вед? То ли ведёт куда-то литературу, то ли заведует ею, как овощ­ной базой?

— Это такая профессия, когда вполне определенные    дядьки и тётки могут прилично существовать при литературном ведомстве, — с ходу вставлял Саня.

— И чем же они там занимаются, Санечка? — улыбалась Ника.

— Изучают, Нина Николаевна. Долго и нудно. И не без поль­зы... для себя. Бедный Пушкин написал столько прозы,    стихов, и всего-то лет за двадцать, а они изучают-лопатят это   написан­ное уже лет сто пятьдесят. Что, много? Ну, уж последние пятьде­сят — это точно. Он умер в долгах, а они — кандидаты и доктора — диссертации лепят пачками и за бабки, которые ему не снились. Вот уж для кого постарался Александр Сергеевич. Они же все знают, даже то, о чем авторы сами ни гу-гу. Все замыслы, тайны, скрытые значения произведения...

— Ты путаешь, Саша, литературу вообще и литературу худо­жественную. Кто-то же должен изучать великих. Хотя бы для по­томства, — серьезнела Ника. — И книги бывают разные, их то­же кто-то пишет, а они ой как порой бывают необходимы.

— Не, я не против, — не сдавался Саня. — Ну, написал кто-то книгу, скажем, о Пушкине, сдал в библиотеку, берите, читай­те, что ещё? А их вон сколько: пушкинисты, лермонтисты, ещё кто?..

— Если б все было так просто, то и спорить было бы не о чем. Все это очень необходимо. Наше всеобщее богатство — куль­тура — накапливалось по крохам. Только тогда оно богатство, когда объемно. Может, не все в нем ценно, это правильно, но уж фундамент — по кирпичику.

— А нельзя ли этот фундамент, ну, скажем, просто    так,    из любви? — спрашивал Саня.

— Ты что? Это же ненаучно! Какая ж наука без кандидатов и докторов? И без манэй? Стоять будет, засохнет, если    просто так. Чтобы изучить одну книгу — институт нужен.

— Уймитесь, мальчики. Чтобы рассуждать о чем-то, надо его хорошо знать, а мы с вами, к сожалению, плаваем на поверхно­сти.

— А собственное мнение! — восклицал Саня.

— Собственное мнение — шепотом, — говорил я и   смотрел на Нику. Она опять улыбалась, и мы понимали ее.

Но униматься не хотели. Именно — для Ники. В следующий раз Игорь заводил спор о критике.

— Вы знаете, Нина Николаевна, критики — это те дяди и те­ти, которые знают все, но сами ничего не умеют.

— Да? — говорила Ника. — Но без критики нельзя. Вспомни­те: Белинский, Добролюбов.

— Белинский? — опять вмешивался заводной Саня. — Он что, кончал институт по этой специальности?

— Нет, по-видимому.

— Ну?! — торжествующе подводил черту Игорь. — Что    из этого следует? Что без критики нельзя. Но критика не зоотехни­ка, которой нужно специально учиться, чтобы не подох скот. Ко­рочки получил — критик, нет — кати мимо. Потому что без них ты баран в литературе. И писатель, и читатель. Того, так вооб­ще за пустое место признают, вроде пишут не для него. А вот с корочками и карты в руки, лепи, чему научили, и ни шагу в сто­рону. Кого надо — возвысим, кого   надо — раздавим, и все с очень учеными мотивировками. Так,  мол, и так.

— Если хвалят, значит, дрянь, если хают — надо читать. Это уже закон! — ехидно подписывался Саня.

— Критика, мальчики, не только наблюдает, она еще и соблю­дает. Здесь вы правы немножко, — говорила  Ника  и склонялась над формулярами.

— Ка-анешно, Нина Николаевна. Давайте, лопая сдобные бу­лочки, начнем учить, как сеять зерно и месить тесто того, кто этот хлеб растит, мелет муку и печет булки.

— Этому мы его научить не можем, но сказать, вкусными ли они получились или нет, тут вполне в состоянии. Даже ты, Саня.

— Так и тут же есть кому сказать! Писателю-мастеру, слово которого уже принято. Читателю. Что уж  мы, все такие    дрему­чие?

—  Только кто тебе даст слово? — вставлял Игорь. — Литера­тура должна быть многообразной, сколько писателей,    столько читателей с разными вкусами. Зря массы обижают,    они всегда сумеют отделить настоящее...

Споры были интересными, но обычно ни к чему не приводили. Мы, конечно, многого еще не понимали, судили излишне резко и не всегда справедливо. Если великих убивают, то зачем такая критика, какой бы хорошей она ни прикидывалась?..

Солнце заглядывало в узкие окна библиотеки, косыми лучами щупало книжные полки, золотило корешки книг. Мы умолкали и смотрели на Нику. Наплывало такое ощущение, будто мы ее оби­дели. Что за мука: вместо кого-то слушать упреки, глотать обви­нения? И мы уже готовы были извиняться.

Но Ника хотела, чтобы мы мыслили, и потому терпела.

 

6.

В воскресенье полдня свободных, и после обеда мы опять то­паем в библиотеку. Узкая снеговая дорожка к клубу меж двух накладных сугробов утрамбована солдатскими подошвами до желтизны. Бежим в одних гимнастерках, и мороз на ходу обли­зывает короткие волосы, до красноты растирает щеки.

Книжные полки светлого, грубого дерева, пахнут высу­шенными стружками, пылью и конторским клеем. И еще — дет­ством. Класса со второго я уже бегал по библиотекам, я запахи эти врезалась в память.

Копаться на книжных полках и что-то выискивать стало в эту первую зиму нашим любимым занятием. Иногда кто-нибудь на­ходит редкое , и подходящее нам, книга тут же пролистывается, чуток обсуждается и забирается из библиотеки, чтобы поочеред­но быть прочитанной. Но даже просто так, найти, подержать в руках старого друга, что-то вспомнить, прочесть пару абзацев, когда чувствуешь, что незачем спешить, когда мысли твои сво­бодны, как ветер в степи, — даже так для нас это удовольствие, и оно растягивается нами до самого ужина.

— Вот, смотри, Вовчик. — Саня спустился с библиотечной лесенки. — Кажется, это то. «Праздник, который всегда с тобой». Эрнест Хемингуэй.

Я взял у него тоненькую, в затрепанном переплете книжку. Вчера, в субботу, в клубе показывали «Снега Килиманджаро». Чем-то новым дохнул на нас этот фильм, наверное, мужеством, но не тем геройским мужеством, которое проявляют в силу необ­ходимости и обязательно для чего-то — так внушали нам с детства, а просто мужеством, свойственным обыкновенной чело­веческой порядочности. Фильм был по рассказам Эрнеста Хемин­гуэя, которого, как оказалось, никто из нас не читал, это сразу же породило поиски.

Конечно, мы слышали о Хемингуэе, но только отдаленно, по газетным заметкам, что ли, или с чьих-то слов, не помню. Тогда, кроме, пожалуй, Марка Твена, О, Генри да Джека Лондона, аме­риканцев у нас не слишком жаловали, а тем более — рекомендо­вали. Где-то ещё прятались Скотт Фицджеральд, Ирвинг Сто­ун и многие другие, и вот мы столкнулись с Хемингуэем.

Полистали книжку, показали ее Нике. Та одобрительно кив­нула. Прочитали залпом: три вечера на троих.

— Здесь же другая жизнь, парни, — сказал  после  Игорь. — И всё правда, без всяких там  прибрёхов.

— Это  американский Ремарк,  — отозвался  Саня.

— Это Хемингуэй, — сказал я. — Мужики, надо читать ещё...

В библиотеке нашлись «Прощай, оружие», «Фиеста», потом помогала Ника: она доставала и приносила его книги. Мы чита­ли всё подряд II хотели ещё, добрались даже до Кашкина — нам все нужно было знать в его книгах и в книгах о ном.

Обычно в местах, где живёт сразу много людей, книги чита­ют так: либо все одну, либо никто ничего. Прочтет кто-то, похвалит — и пошел слушок — давай забивать очередь. А скажет кто: дрянь, мутота, и никому эта книга не нужна — чего зря потеть? О Хе­мингуэе мы почему-то помалкивали, понимали, наверное, — с ним так нельзя, его необходимо почувствовать самому и принять сердцем, иначе все зря...

Пройдет время, и он станет модным у нас, на чёрном рынке за его книги будут драть бешеные деньги, но тогда... тогда поч­ти случайно мы столкнулись с ним и были странно и однообраз­но счастливы. Так получилось, и, наверное, совсем не случайно.

— Не читайте, мальчики, книги — всех книг перечитать нель­зя, да и не нужно это. Читайте писателей, близких вам по духу, — говорила Ника, накручивая на палец черный локон на щеке, и мы верили ей.

Одним  из первых  среди таких,  был Хемингуэй.

 

7.

Зима  катилась на убыль.

На склонах Русла появлялись и росли на глазах черные, па­рующие плешины, дороги днем покрывались жидкой, грязной ка­шей, ночью шершаво стекленели и хрустели под ногами, воробьи у нашей столовой с каждым днем становились веселее и нахаль­ней. Если удавалось найти тихое место, после обеда можно было полчаса побалдеть на солнце, почти как в альпийских снегах Кавказа.

Наконец-то наш почтальон Мишка Голубев — самый малень­кий в роте по росту, но самый уважаемый по должности, точно сам являлся соавтором всех получаемых нами писем — помахал у меня перед носом конвертом, подписанным знакомым круглым почерком с привычной закорючкой в конце обратного адреса, не похожей ни на имя, ни на фамилию Ларисы.

Сердце колотилось где-то в горле, я выхватил у него конверт, разорвал. В конверте письмо и фотография. Прочитать я не ус­пел — по роте пронеслась команда строиться на самоподготовку. Я сунул письмо и фотографию в карман гимнастерки и в этот мо­мент поймал на себе взгляд Игоря. Он как-то непонятно улыб­нулся и ничего не сказал. Мы побежали на выход.

Уже в строю я осторожно достал из кармана фотографию, по­казал ему, стоящему рядом. Игорь глянул на фотографию, потом, не поднимая руки, сжал пальцы в кулак, выставив вперед боль­шой палец, и уже весело, понимающе улыбнулся.

— На-пра-о! Ш-шагом арш!  — проревел сержант Малухин, и взвод затопал на самоподготовку.

И только в учебном классе мне удалось потихоньку прочи­тать письмо.

 

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

 

2.

Сугробы накатываются фиолетовыми волнами от дальнего за­бора школы, синеют, переходят в голубовато-желтые под боль­шим фонарем у штаба, блестят над дорожками толстыми ледя­ными корками. Опять приморозило, луна ясная, белая, устрои­лась на пышном ковре звезд, поливает городок холодным голу­бым сиянием, и словно не снег лежит кругом, а волны толстого, пенистого лунного света.

На мне белый овчинный броневик — тулуп, значит, до пят, с воротником выше шапки, на ногах валенки, на плече карабин № ЗА-159. Караул. Я прохаживаюсь по натоптанным дорожкам вокруг учебного корпуса в серебристых дождинках звездного не­ба, отраженного льдистым снегом света, по мне перекатываются корявые темные тени голых ветвей деревьев.

Пост сторожевой, особого внимания не требует. Хотя по уста­ву... не пить, не курить, не отвлекаться... По всей школе пустын­ная тишина, только завозятся порой у столовой кухонные прижи­валки, общие любимицы собачонки Сержант и Шпак, я снова ти­хо, скрипит только замерзший снег под ногами, а кругом красотища, и до смены еще больше часа.

Я смотрю в ночное небо сквозь лиловые ветви вербы, и мне хочется чего-то такого, необычного и радостного, чтобы пела ду­ша. Чувствую, как рождаются, выступают из нее — души — ка­кие-то фразы, я пробую сочинить стихи, хоть по уставу это совсем не положено.

Занятие это старо, как мир, и, наверное, каждый, кто в со­стоянии хоть что-то чувствовать и понимать, когда-то пробовал в нем свои силы. Стихов написано много, хороших и плохих, но ведь то чужие стихи, чужие переживания и мысли, а мои чувст­ва, мои думы — это только мои, они огромны и единственны, остры и ни на чьи не похожи, они требуют фонтана слов.

Пять четверостиший сложились совсем легко, даже запросто: об этой ночи, важности моего занятия и моей бдительности, о Родине и ее частичке — Ларисе и, конечно, о нашей любви. Я был очень доволен.  С ходу придумал еще два стихотворения, те­перь уже только о Ларисе. И тут, совсем некстати, меня сменяли.

Наутро незаписанные, подсиненные сном стихотворения    час­тично выветрились из моей головы, а  остальное?! Я глянул    на свои творения другими глазами и пришел в ужас. Остальное бы­ло избитым, давящим стандартностью фраз, чехардой местоиме­ний и союзов, пляшущим несоразмерностью строк. А главное, стихотворения ни о чем не говорили. Ни о чем!

Я впал в уныние. Почему-то вспомнились стихи любимых поэ­тов, и мне стало стыдно. Нет, не за свои корявые строчки — за легкость восприятия и глупую радость. Одно было простительно: все я увидел сам, сам во всем разобрался.

Позже, уже в полку, у нас был эскадрильный поэт Витька Агеев. Он писал очень плохие стихи, повсюду совался с ними, чи­тал на  вечерах, помещал в боевые листки, отсылал  в окружную газету — везде, как говорится, во весь голос, нахраписто, с осоз­нанием своей гениальности. Иногда и непонятно почему стихи да­же появлялись в газете, кто-то из далекого от литературы на­чальства без понимания хвалил их, он багровел от важности и на радостях писал стихи еще хуже. Все это было плохо, даже очень скверно, он не видел своих стихов и, бездумно поддержан­ный случайными людьми, считал  себя настоящим  поэтом, в  мыс­лях уже витал где-то рядом с великими. А нам было жалко его — его ждали только горечь и разочарование.

Но о той вдохновляющей ночи я предпочитал помалкивать.

 

3.

Весна  надвигалась неудержимо.

Снова появилось на небе и залило склоны потоками золотис­той радости солнце, куда-то вверх по реке ветер угнал последние клочья хмурых облаков, на припеке снег оседал и темнел, исте­кал ручейками журчисто и весело через всю нашу школу вниз, к реке, в полдень парили бесснежные бугры, а воздух, горько пах­нущий набухшими почками, пьяно щекотал ноздри.

 

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ  ЧЕТВЕРТАЯ

 

2.

Сегодня пятница, и взвод топает в гарнизонную баню. Нам надо пройти по узкой, мощенной неровным булыжником дороге километра два, и мы шагаем, повторяя все изгибы дороги, меж­ду склоном и рекой. Собственно, городок здесь уже кончился, только втиснутые то там то сям — на немногих пригодных под стройку клочках земли какие-то отдельно стоящие объекты — склады, склады, что-то вроде мастерских за высокими заборами; все вперемежку: военное и гражданское. И среди них желтое здание бани — небольшой одноэтажный сарай, одетый в рыхлую штукатурку, смотрит на дорогу узенькими окнами над простор­ным крыльцом. Баня, так сказать, отправная точка нашей служ­бы, мы уже прошли через нее в одну сторону и, хотя понимаем, что назад хода нет, топаем сюда охотно — можно хоть что-то вспомнить...

Пройтись пешком по неровной дороге — она тоже частичка города с разными-разными мужскими и женскими фигурами, можно искоса заглянуть в лицо, оценить и даже восхититься — опять-таки удовольствие. При нашей замкнутой жизни — в на­чале службы никаких увольнений, в город попасть можно только случайно, по какому-нибудь делу — лишний раз увидеть граж­данские лица большая радость. Особенно — молодые женские. А красивых девчонок в городке тьма. Удивительно, но как быст­ро мы от них отвыкли. Но не забыли. И потому тянемся к ним, тянемся — хотя бы взглядом.

Наша жизнь сейчас — узкая, бурливая река меж двух высо­ких берегов, называемых гражданкой — прошлой и будущей. От одного мы уже оттолкнулись, но нет пока возможности пристать к другому. Но мы знаем, это временно, берег подступится, пус­тит к себе, а пока надо лишь нестись по течению, быть на плаву, не дать себя утопить. И мы держимся, держимся. И пока только топаем строем в баню, и ловим приметы нового берега в зданиях, деревьях, встречных лицах, отпечатываем в душе как бы про за­пас — все это обязательно к нам придет.

Склон бесконечный и неровный, весь в осыпях рыхлого, буро­го снега, скалит местами желтые зубы песчаника, окатывается вплотную к дороге и вдруг виляет, уходит в сторону, обнажая заросшие густым вишенником овраги. Справа от нас шумит река, кажется, она никогда не замерзает — даже в самые сильные мо­розы мы слышали ее глухое кипение, — река горная и, хотя от гор уже откатилась километров на сто пятьдесят, все рычит, не может успокоиться. Вода в ней сейчас грязно-рыжего цвета, не­сет всякий мусор, целые стволы деревьев.

Еще про реку говорят, что у нее двойное дно — под первым промыто еще одно, сообщаются они ямами-трубами, и люди, про­валившиеся в эти ямы, исчезают бесследно — сильное течение волочит между днами, а найти вторую такую яму в мутно-черной воде и выбраться — дело безнадежное. Даже водолазы не риску­ют. Но это уже из области местных легенд, в общем-то, правдо­подобных, но сержанты рассказывали, что летом купаться в реке курсантам строжайше запрещено. Были, мол, уже случаи.

На дороге жидкая, черная грязь от растаявшего снега, л мы хлюпаем сапогами по этой грязи — в строю дороги не выберешь, только сержант Малухин позади взвода в одиночестве вышагива­ет змейкой, словно слалом исполняет — с камешка на камешек, — у него сапожки  новенькие, хромовые, надраенные, хоть смот­рись, не то что наши кирзухи. А мне на эти   сапожки смотреть противно.

Был у меня с ними случай. Еще в первые дни службы опреде­лили мне место для сна на втором ярусе коек, а на первом, как раз подо мной, оказывается, обитал сержант Малухин. Нам объя­вили отбой, я забрался к себе, а сержант, естественно, в это вре­мя был еще где-то по своим важным делам, когда он пришел и улегся, я не слышал, да и думать о нем не думал, знать не знал. Утром проревели подъем (сержант, конечно, не отозвался на при­зыв дневального и продолжал спокойно спать), я сиганул со сво­ей койки, нацепил штаны и с ходу вогнал ноги в сапоги, а те ока­зались сержантовы — на три размера меньше. Я и так их, и сяк — сидят глухо. А рота уже стоит в строю, нервно одергивает фор­му. Старшина произнёс свою речь по поводу моей невниматель­ности и неумения обращаться с солдатской амуницией, а мне бы­ло и так до слез тошно, потом — из-за меня — роте опять отбой, правда, перед этим всем взводом сапоги с меня стащили, точно кожу содрали. А Малухин  проснулся, прыг с койки и сразу за сапоги: не порвал ли, не повредил?! Что ему мои ноги?

Вообще сержанты у нас в школе все франты. Брючки ушиты предельно, гимнастерочки подрезаны, на кителях в голубые по­гоны вшиты целлулоидные пластинки. А шинели и шапки — во­обще курсантские, не на крючках, как наши, на пуговицах, из офицерских училищ добыты. Все для форса.

А сапоги Малухина мне не нравятся, хоть и хромовые.

Вот и шлепаем строем, рассыпаем горох под бдительным оком сержанта Малухина. Только услышит дробь, как бы очнется и тут же резко, гортанно: «Взво-од! Р-раз — да-а, р-раз — да-а, р-раз — да-.а — тр-ри...» И взвод подтягивается, заводится, как какой-то живой механизм.

Строй. Пожалуй, самая удивительная и парадоксальная шту­ковина в армии.

Мы с детства привычны к строю. В садике, в школе, в пио­нерском лагере — везде слова команды, марширующие колонны. «Эй, кто там шагает правой? Левой, левой, ле-евой!» Всегда и везде! Мечта идеального государства — поставить всех в строй и дать команду к шагу. Неважно, что в строю перестаешь чувство­вать себя человеком. Ты частица того монолита, что громыхает сапогами по асфальту или булыжнику дороги, тебе ничего не нужно, слушай только внимательно слова команды — и «ша-агом марш!» Куда? Не твое дело. Куда надо, туда и приведут. Чело­века? Нет, колонну, роту, полк, отряд. Главное, чтобы все — в одну сторону. И если ряды вдруг поредеют, умей быстро сомк­нуться и шагать дальше без лишних вопросов. Что делать потом, тебе окажут, когда придет время. И ты шагаешь, шагаешь стро­ем — своего у тебя уже ничего нет, и потому передние шагают слишком коротко, задние — слишком длинно, зато все одинако­во. Личностей уже нет.

Но без строя не может быть армии. Толпой ничего не сдела­ешь, не победишь врага. Толпа — это заранее лишние жертвы. Еще македонская фаланга показала преимущества строя. И по­тому все армии спешили строиться. Строем можно многое, хотя бы пробежать столько, сколько в одиночку не одолеть нипочем. Строй — как бы в твоих интересах, вроде бы плечом к плечу и нечего опасаться тыла. Это если смотреть, кто ты: личность или частица, если задуматься: зачем ты, для каких целей? Но нам пека кажется, больше всего строй удобен командиру — он все знает, почти все может, колонну вести легче, чем каждого в от­дельности. Мы рассуждаем — каждый из своей строевой ячейки.

Как долго нас учат строю, и как быстро это умение пропада­ет при случае. Прекрати тренировки — и через неделю взвод уже не сможет пройти по плацу, печатая шаг, потому строй каж­дый день, чуть ли не каждый час... Пусть даже он и противоесте­ствен стадному характеру человека, пусть даже люди предпо­читают брести гурьбой. Ну и что ж, если там каждый личность и старается выбрать себе дорогу сам?

Без строя нет армии. Это ясно, и мы шагаем, шагаем, сбивая о плац и булыжник подошвы сапог, хотя не совсем понимаем: за­чем столько марша нам, механикам самолетов, ведь мы знаем точно: в полку строя не будет, разучимся печатать шаг в пер­вый же день приезда в часть, такой уж это род войск — авиа­ция, где каждый у своей машины личность. Но пока топаем — без строя нет армии.

Только не надо это в гражданскую жизнь, не надо детей ставить в строй, не надо седлать чьими-то принципами и взглядами чужую шею. Все в свое время и па своем месте.

Взвод шагает в баню. Боевая единица прибывает к месту мытья...

 

3.

Я лежу на горячей плите и играю «в бильярд». Да, да,    имен­но, «в бильярд». Потому что иначе мое занятие не назовешь.

Сегодня в первый раз на кухне. И не просто кем-то там: убор­щиком зала или посудомойщиком — мой наряд звучит громко, да­же с оттенком горделивости: «помощник повара». Он говорит, что занятие у меня серьезное, настоящая работа, на меня как бы ук­радкой смотрит вся школа: что и как будем вкушать сегодня? К тому же, повар Женя, женщина белокурая и симпатичная, лет тридцати пяти, — единственный гражданский человек в нашей огромной столовой, — смотрит приветливо и весело. Кажется, мы сразу понравились друг другу — сработаемся. Я был очень доволен, когда старшина зачитал против моей фамилии эту дол­жность. Только сознание того, что предстоит чуть ли не сутки про­вести в таком обществе, располагает к приятным мыслям и хоро­шему настроению.

Вечер пролетел быстро, а утром Женя разбудила меня в половине четвертого — ехать на склад получать мясо и там же мо­лоть фарш на котлеты. Еще одна удача! Я сильно хотел спать, но все равно радовался: это ж надо, в мое дежурство и котлеты! Хоть раз наемся до отвала! Котлеты в армии — лакомство осо­бое, дают их редко, вроде как для праздничного стола. Вспомни­лись сержантские рожи — они питались в основном на кухне, каждый по-своему дружил с поварами и извлекал из этой друж­бы все, что мог. Но сегодня второе лицо на кухне — я! А Женя эта — я не ошибся — нормальная бабенка, опять смеется, пока­зывая ровные белые зубы, — с такой можно ладить...

В сизом тумане морозного утра у столовой уже урчала маши­на. Мы быстро втиснулись в кабину и поехали. С мясом управи­лись быстро, состряпали фарш, вернулись готовить завтрак. Поч­ти как всегда: каша с тушенкой, чай с маслом. На обед Женя обещала котлеты и картофельное пюре.

Ловкими руками она лепила котлеты, панировала их в су­харях, складывала на большие противни.

Я ставил противни на горячую плиту и специальной лопаточ­кой переворачивал котлеты, отделяя от поверхности металла ап­петитную хрустящую корочку, не давал им подгорать. Потом, уже готовые, — в большую кастрюлю.

Через полчаса корочки уже не казались аппетитными. Как я ни старался, котлеты все равно подгорали, стреляли раскаленным жиром, струились отвратительным запахом горелого мяса и су­харей — я пропитался этим запахом насквозь, стал весь сальный и грязный. К концу второй тысячи котлет я уже не мог на них смотреть. Я сам был уже как горячая свиная котлета.

Женя смотрела на меня и смеялась. Ее белый халат, надетый на почти голое тело, уже не казался мне атрибутом обольститель­ности — оставались только жидкие капли осторожной почтитель­ности к особе женского пола,

— Ну что, Володечка, как дела? — Она подходила к плите, отодвигала меня полным плечом. — Лучше прожаривай, лучше...

А мне хотелось ущипнуть ее за бок. Но не игриво, а больно.

Кое-как дотянул до конца этой пытки. И вот теперь мне пред­стояло еще одно дело: нужно было растолочь в котле картошку на пюре.

Котлы на кухне старинные, вмурованы в большие печи и не имеют слива. Картошка варится сразу на всю школу. Женя по­дала команду кочегарам, те в подвале выгребли печку, минут пять она остывала, и Женя вручила мне длинную палку, похо­жую на бильярдный кий увеличенных размеров.

—  А вода? — спросил я. Женя развела руками:

—  Мни...

Снял крышку. Полкотла воды, в ней плавают слегка разва­ренные картофелины: скользкие, верткие и не слишком крупные. Я лег на горячую печку и начал играть в бильярд: ловить карто­фелину на копчик толкушки и бить ею в стенку котла так, чтобы раздавить. Каждый удачный толчок можно было принимать за хороший удар по шару. Я лежал на плите и чувствовал, как весь пропитавший меня котлетный жир нагревается еще больше, сей­час зашкварчит, и я буду поджариваться, надо только крикнуть Жене, чтобы вовремя перевернула.

Едкий пот заливал лицо, а я целился в очередную картофели­ну и стонал при неудачном попадании, гонял распаренные круг­ляки по котлу и мечтал о судомойке, проклиная свою утреннюю гордость. Не зря ведь Сашка Кузовлев так любит наряд на кух­ню, по просится только в посудомойку. Знает, паразит, что и как.

Кажется, все. Уже масса, жидкая, хлюпающая. Нет, вот еще есть...

Наконец отвалил от плиты.

— Все? — спросила Женя от разделочного стола.

— Да вроде бы... — ответил я, вытираясь полотенцем. — Ка­кой-то суп получился, разливать можно.

— Ничего, через полчаса загустеет — ложка стоять будет, — ответила Женя и накрыла  котел  крышкой. — Пропарился?

— Не очень... — скромно ответил я.

— Это полезно... — засмеялась она, — ревматизма не будет... Я смотрел на нее, и мне не хотелось уже ее ущипнуть. Теперь я просто удивлялся: маленькая же она, женщина хрупкая, сла­бая, но через каждые трое суток крутится здесь, со всем управ­ляется, все проходит через ее тонкие пальцы, и ничего, не теряет присутствия духа... А что же я?..

Странно, но, проработав в тот раз на таком «смачном» месте, как кухня, за день я не ел почти ничего, и главное, мне совсем не хотелось. Это никак не вязалось с нашими солдатскими аппети­тами.

В общем, текла жизнь. И может быть, все мои печали были ей просто смешны и нелепы, не стоили ничего путного. Двига­лась, несмотря ни на что... Без Ларки...

 

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ  ПЯТАЯ

 

16 марта                                                   г. Серебрянск

 

Володя, что делать человеку, если ему элементарно не хочет­ся жить? Как ему поступить, когда он видит, что вокруг подло и гадко, а у него нет даже слов, чтобы описать всю эту низость, выразить возмущение? О чем думать, когда вдруг лопается ра­дужная, глупая вера в хороших людей, в их надежность и поря­дочность?

Как жить без веры, без ощущения справедливости, чувствуя лишь собственную беспомощность?

Всю жизнь ты учишься обходить острые углы, стараешься не царапаться, не набивать себе шишек, ты уверен, что постиг эту способность, все в жизни понимаешь, многое умеешь, и вдруг ви­дишь, совсем неожиданно узнаешь, что все это миф, чепуха, ни­чего ты не можешь и острые углы ты научился просто не заме­чать, будто их и нет вовсе, приобрел способность не понимать, что о них поцарапаться просто радость по сравнению с вероят­ностью проткнуться насквозь.

Дуракам спокойнее, их постоянно учат, но они этого не заме­чают.

Близкие тебе люди близки до тех пор, пока однажды с удив­лением не обнаружишь пропасть между собой и ними — бездон­ную и безжалостную, — и самое плохое в этом, что заметить ее зачастую можно, уже свалившись.

Нельзя же так, нельзя! Как жить и смотреть в улыбающиеся лица подлецов — а их все больше с каждым днем, с каждым шагом, с каждым твоим словом? Все перемеряно, все переиначено, вывернуто наизнанку. Нас, глупых, с детства учат одним ценно­стям, а в жизни, оказывается, они совсем другие — не нужно быть ни умным, ни талантливым, — умей говорить так, делать этак, знать то и будешь иметь это — в смысле: все, что хочешь. Только не отступай никогда, не предавай. Все законы, все нормы, условия — побоку, жить только так, как живут целеустремлен­ные люди: положение, деньги, связи, родственники. Без этого те­бе каюк!

Но самое страшное увидеть подлеца во вчерашнем друге!

Так что же по-настоящему ценное в нашей жизни, если даже сама жизнь не имеет ценности? Каждый думает: Я, только Я, ни в коем случае не Мы, ни, тем, более не Он, не Она!

Да, скажешь ты, развела тут мрачности. Но пойми, сегодня я не могу иначе, сегодня я такая и есть, ты уж прими меня такой — я же знаю, для тебя это не будет слишком трудно, ты ведь го­тов для меня на все. Не так ли? Или я ошиблась? Для меня   это был бы последний удар.

Я не хочу ошибаться в тебе, не хочу!

И я этого не сделаю! Как не сделала раньше.

Володя, прости, я не могу сейчас написать тебе много и обо всем. Думала, расскажу подробно, заручусь твоей поддержкой, да не выходит — бумага есть бумага. Слишком много чувств, а шариковая ручка не штамп, которым можно оттиснуть все ра­зом, — пока пишешь одно, другое кипит, пылает, валится с пера. К тому же мне нужны твой взгляд, твой голос, твой немедленный ответ. И хотя я уверена, ты не подведешь, все будет так, как нуж­но мне, все равно я хочу слышать без задержки. Потому надо собраться, взять себя в руки. Лучше приеду и расскажу все, как есть, тебе единственному, которому так же неизменно верю и ко­торого по-прежнему люблю. Я знаю, ты всегда будешь со мной, никогда не отступишься, не отвернешься, что бы ни произошло. Я буду смотреть тебе в глаза и рассказывать, рассказывать, пока не успокоюсь. Ведь мне же больше не на кого опереться, да и же­лания нет совсем делиться еще с кем-то.

Жди меня, пожалуйста, хорошенько жди, осталось совсем не­много.

Целую тебя, как и прежде, твоя Лариса.

 

2.

В каждой части есть своя дорога у самовольщиков. О ней зна­ют все, кому это знать необходимо, о ней не подозревают все те, кто не то что подозревать, догадываться о подобном не должен. У нас тоже была такая — дырка, вернее, щель в монастыр­ской стене на заднем дворе, в глухом углу за складом военторга. То ли еще монашенки проделали эту дырку для каких-то своих нужд, то ли поколения курсантов с настойчивостью термитов проскребли себе окошко на волю.

Дырка изредка заплеталась проволокою, загораживалась ка­ким-то хламом, но почему-то никому из начальства не приходило в голову прислать сюда сотню кирпича и приказать дырку зало­жить. Может, знали, что дело бесполезное. Щель была длинной и очень узкой, потому, наверное, мало подозрительной, раньше она, видимо, была еще уже, но животы и спины годами делали свое дело — песчинка за песчинкой подтирали стенки. Но все рав­но человек с пятидесятым размером рисковал застрять в ней на­мертво, большинству же наших она подходила вполне, а монаш­ки вряд ли были толще нашего.

В самоволку курсанты еще не ходили — рановато, это была привилегия сержантов — помкомвзводов, они служили по второ­му, третьему году, распорядок дня у них был условный, а встре­ча с боевыми полками им грозила как крайняя мера, потому у каждого в городке, где девчонок было тьма, а парней почему-то мало, имелась зазноба, нетерпеливая и ждущая. Но о дырке мы знали, и сейчас она для меня была больше, чем друг, больше, чем вся наша школа, да и вообще — весь мир, она была выхо­дом из пещеры монастырских стен, дверями в коридор, который вел к Ларисе.

Я  должен был  узнать, что случилось!

Не могу сказать, заметно ли было что по мне внешне или нет, — я не думал об этом, по все, что меня окружало в тот миг, ста­ло вдруг маловажным и как бы посторонним, я не очень-то инте­ресовался собственным видом в глазах роты, только тайна моего свидания со щелью в заборе все же должна была остаться тай­ной, и я старался, чтобы так оно и было.

От ужина до отбоя три с половиной часа. Этого вполне хва­тит, чтобы уехать из города. Деньги? Кое-что было, не хватит, конечно, но так ли это важно, когда душит, сжигает одна-единственная цель, ради которой поступаешься всем? Есть же еще элек­трички, где не очень-то спросят билет у солдата, автобусы, попут­ные машины, собственные ноги, наконец, — ведь не так уж это и далеко, если разобраться, можно доехать. Об остальном я не ду­мал — цель была конечной и за ней для меня ничего не существо­вало.

Я собрался. Достал из обложки военного билета деньги, пе­ресчитал, положил на место, нащупал в тумбочке две пачки си­гарет — последние из присланных из дома, — сунул их в карман. После ужина, когда братва рванула к телевизору, шахматам, письмам, незаметно вышел из роты, медленно пошел в сторону военторга.

Быстро распутал жидкую проволоку в дырке. На улице ран­ние сумерки, они обливают забор, деревья в садике напротив, пу­стынный тротуар неясным лиловым светом, пронизывают на всю длину из конца в конец, улица лежит за забором, как пропасть у подножия скалы.

Лучше бы, конечно, попозже, но время, время — мне нужны хотя бы сутки, а у меня всего неполных три часа — хватит ли? II я решительно шагнул в пропасть...

До главной, самой длинной улицы городка метров триста, а там полчаса хода до вокзала. Я шел быстро, боясь оглянуться.

Все-таки мне повезло. Не нарвался па патруль, не встретил никого из знакомых офицеров. Поезд на Киев приходил через двадцать минут, отправлялся спустя две минуты, билеты в кас­се были. Я взял подешевле, в общий вагон, да и нужен ли был мне сейчас другой! Если бы поезд пошел быстрее от этого, меня вполне бы устроил и тамбур...

Но зеленые вагоны так медленно и нудно втягивались на станцию, что у меня заныли зубы от нетерпения, две минуты стоянки показались вечностью, а полка вагона — раскаленной пли­той... Ну наконец-то — я облегченно вздохнул — небольшое жел­тое здание вокзала поплыло назад. Я очень боялся, что не смогу уехать, — в маленьком городе так редки поезда и так часты слу­чайные встречи. По теперь, кажется, все...

В вагоне полумрак, горят лишь тусклые грязные лампочки в проходе, но пестро и шумно, — народ в основном деревенский, с корзинами и мешками, с базара, наверное, едут и недалеко — одну-две остановки. Кто-то что-то уже рассказывает, кто-то до­стал полкруга домашней колбасы, закусывает под соленый огур­чик, кто-то занят еще чем-то. Я отвернулся, стал смотреть в ок­но, сереющее на стене последними всплесками умирающего дня.

— Сынок, исты хошь? — спросила бабка  напротив. Я покачал головой.

— Да ты не стесняйся, бери... — Она протягивала  мне кусок сала с хлебом.

— Нет, спасибо... Я правда  не хочу...

С собой бы взять, пригодился. Да разве  попросишь?

— Ну як хошь, — обиделась бабка и спрятала сало. Станция уже убежала, и за окном потянулся все тот же склон.

— Володь... — Чья-то рука легла мне на плечо. Игорь!  Саня! Почему они здесь?! Я  невольно вздрогнул.

— Выйдем в тамбур... — Игорь убрал руку, отодвинулся в ко­ридор. Бабка напротив, забыв про обиду, с интересом уставилась на нас, роняла крошки от своего бутерброда на свое выходное, синее в белый горошек платье.

— Зачем? — Мне было все равно.

— Поговорить надо...

Я посмотрел на бабку и пошел в коридор впереди Игоря. За Саней. «Как под конвоем, — почему-то подумалось мне, — уже арестовали...» Веселого было мало. Неужели Маринеску послал?

Тяжелая дверь в тамбур захлопнулась. Саня протянул мне сигарету.

— Ну что ты делаешь, идиот? — Это Игорь.

Я молчал.

— Думаешь лбом стену прошибить?

— Не твоим же, Игорь?

— Если б получилось, я б отдал свой лоб.

— Кто вас послал?

— Да  никто. Мы сами.

— Как узнали?

— Извини, — сказал Саня. — Мы знали, что так будет. При­шлось за тобой немножко последить.

— Так вы тоже... в самоволке?.. Теперь уже молчали они.

— Мне надо уехать, — отрывисто сказал я. — Вы меня не ви­дели, договорились?..

— Что случилось?  — спросил  Игорь.

— Не знаю, — ответил я и посмотрел  на него. — Честно, не знаю. Потому и еду...

— Ты получишь пару лет диссбата. Потом все начнется снача­ла.

— Ну и пусть. — Мне действительно было все равно.

— Надо вернуться, — сказал  Саня.

— Не могу.

Ты подумай.  Приедет ротный, будешь  просить отпуск.

— Нет, уже поздно. — Я двигался вперед, и мне казалось, уже ничто не может мне помешать. — Потом это будет не нужно.

— Пошли ,в вагон, — решительно сказал Игорь.

— Зачем?

— Мы едем с тобой.

— Вы? Для чего?

— Один ты не доберешься. Солдат-одиночка всегда подозри­телен. Все равно где-нибудь загребет патруль. А трое — это уже подразделение,  где надо, строем пропилим.

— И денег у нас больше. — Саня полез в карман, достал день­ги, точно хотел  меня убедить. Зачем? Я знал, он вчера    получил перевод.

— Ладно,  мужики, хорош дурью маяться! Дуйте в школу.

— Идешь в вагон? — Игорь приоткрыл дверь тамбура.

— Вы не должны этого делать...

Я смотрел на них и понимал, они все равно поедут. Они уже все решили. Друзья ведь, да еще армейские. Но им-то зачем дисс­бат? За дружбу? Кто поверит? Как они объяснят родным? Мое бегство как-то еще можно оправдать, а их?.. Кто поймет, что все что ради дружбы? Разве рассудок не заменит друга? Им влепят еще больше.

Я стоял и думал, а они ждали. Тут должен кто-то уступить, должен...

— Ребята, к отбою успеете...

— Кончай  ветер языком  гонять!

Нет, они не уступят, настроены решительно,  я видел это. Они ведь старались помочь мне. Но как же я? Неужели при­дется подставить их  ради своего неизвестного?  Нет, не могу.

— Парни, ну отпустите...

— Ты знаешь, я был лучшего мнения о тебе, — сказал Саня.

— Я тоже, — отозвался Игорь.

— Я согласен на любое ваше мнение, но отпустите.

— Ты обижаешь нас,  Вовик, — сказал Игорь.

— Не буду...

— Вот и хорошо. Помолчали еще.

— Следующая станция почти через час, — сказал я. —  Как мы выйдем?

— А вот так! — Саня распахнул наружную дверь тамбура. — Смотрите,  подъем еще не  кончился, поезд идет медленно...  Ну?

Мне не хотелось, во мне все бунтовало против. Я хватался за ниточку, но она рвалась вместе с нанизанными на нее мыслями и надеждами последних дней. Нужно было смириться, связать себя, переступить... через свое чувство к Ларисе. Ларка, Ларка, как ты сейчас там? Прости, я все могу сделать и сделать попы­тался все, но я не в состоянии подставлять своих друзей. Даже ради нас с тобой. Прости, но это очень серьезно. Их ведь тоже ждут девчонки — ты поймешь... Но я все равно что-нибудь при­думаю еще...

— Давай, — сказал я Сане и отвернулся.

Саня прыгнул,  исчез в густых сумерках, точно нырнул  в соч­ную синеву теплого моря.

Я подвинулся, пропуская Игоря.

— Давай ты, — сказал он.

— Не веришь? — усмехнулся я.

— Верю, но... — Он смотрел твердо.

Я шагнул на подножку. Подъем кончился, и поезд понемногу прибавлял хода. Сырой, но почему-то теплый ветер упирался в лицо. Он толкал в грудь, щекотал ноздри и зачем-то пахнул вес­ной, заставлял забыть о прыжке и стоять, стоять на подножке.

— Ну? — не давал передышки Игорь. Я выбрал момент и прыгнул...

Приземлились все в общем-то нормально. Только Игорь слег­ка подвернул ногу. Он прихрамывал, но идти мог вполне самосто­ятельно, только медленнее, чем им хотелось. Железная дорога поблескивала отражением неизвестно чего — ни луны, ни звезд на небе не было, — направляя нас. Мы брели по мокрой, гряз­ной насыпи, изредка сбегали вниз, пропуская встречный поезд. Хмурое небо висело над головой, а ветер уже не казался весен­ним, постепенно он становился холодным и злым. Он толкал ме­ня в грудь, точно не хотел пускать назад, в школу, но делал это как-то неуверенно, точно сам не знал толком, чего хочет. Я ша­гал навстречу ветру, потому что так пришлось шагать, и все больше не понимал, что сделал правильно, а что нет.

К отбою мы опоздали на полтора часа. Возле дневального си­дел наш старшина и молча метал по сторонам молнии — ему давно надо было отдыхать в кругу семьи дома. На нас он высту­пать почему-то не стал, видно, выговорился уже дневальному, от­метил наше опоздание в ротном журнале, и ушел, а утром мы по­лучили от Маринеску по пять суток губы, как самовольщики. И этому нужно было радоваться: нам, можно сказать, повезло, мы не наткнулись в городе на патруль или на кого-нибудь из большого начальства — это было бы ЧП гарнизонного масштаба.

Маринеску долго смотрел на нас, не решаясь наказать. Он не понимал, с чего это в общем-то хорошие солдаты отправились гулять да еще так неграмотно и неосторожно. Пытался что-то выяснить, но мы молчали. Наказывать было надо, н он сделал это.

 

3.

Школьная гауптвахта — маленькая комната при караульном помещении. Ни решеток на окнах, ни внушительных запоров, только маленькое окошко выглядывает в глухой дворик. Крашенные зеленой краткой стены покрыты пестрыми надписями, вдоль стен жесткие дерматиновые кушетки. Она сильно отличалась от классических гарнизонных гауптвахт, где ретивые коменданты, стараются довести свое хозяйство до совершенства, будто не для проштрафившихся солдат она, а для закоренелых преступников. Но, как говорится, каждый действует согласно собственным по­нятиям и служебному рвению.

На нашу губу вряд ли часто заглядывает большое началь­ство, потому жить здесь можно, даже сигарету сунут иногда в окошко, если в карауле кто-нибудь из своих. Кушетки на день не убираются, хозработы нетрудные и только до обеда, потом убор­ка помещения и можно отдыхать. Тоскливо и скучно, если в оди­ночку, сутки непомерно длинные и пустые, если долго не с кем поговорить, но хуже, когда сосед попадется скотина скотиной, из тех, кто, постепенно опускаясь, превращается в постояльцев губы, тогда не переслушаешь его бывальщины, не обоймешь гордости за многоопытность, не перечтешь подвигов...

Замок на двери — тяжесть для каждого нормального челове­ка.

Но сейчас ребята, кажется, довольны — легко отделались, — лежат на кушетках с таким видом, будто это роскошные ложа фешенебельного курорта. Смотрят на меня, помалкивая, но по­чему-то улыбаются. Понимают, пока меня лучше оставить в покое, дать прийти в себя, перегореть, передумать. Я догадываюсь, довольны они тем, что здесь я, с ними, а не где-нибудь под серь­езной стражей. Но все равно я психую на них, на их улыбочки и многозначительное молчание.

Изредка мы говорим о чем-нибудь, но старательно избегаем вспоминать события последних дней.

— А что? Совсем неплохо, — первым заговорил Саня. Он, ле­жа на кушетке, колупал ногтем зеленую стену. — Гля, мужики, какой-то Витя расписался. Вот: «Витя М, г. Нальчик». Почти зем­ляк — и то приятно. Два года назад. Уже, наверное, дома, пара­зит, или сапоги драит на дорогу домой.

— Да. Оставил память Витя Мошкин, — отозвался Игорь. — Тот не солдат, кто не сидел на губе. Теперь и мы удостоились — солдаты.

— Тут-то и делов всего, — оказал Саня, — двор подмести, бачки мусорные на кухне почистить, дровишек нарубать да двад­цать печечек растопить, потом обед срубать и на боковую. Лафа!

— Была б еще здесь печка, так вообще, не жизнь, а мали­на... — сказал Игорь.

Вот так и плелась всякая чепуха, словно ничего не произош­ло и попали мы сюда в командировку.

Освободили нас через три дня. Приехал Гладилин, очень, на­верное, удивился и приказал выпустить. Снизил наказание, мо­жет, за хорошее поведение на губе, не знаю. Нет, Маринеску на него не обиделся, по всему, он был в курсе дела.

Я не пошел к Гладилину просить отпуск. После гауптвахты это было бы бесполезно. Да и не хотелось почему-то...