Первое место в номинации «Публицистика»
Малов Павел Георгиевич
г. Ростов-на-Дону
Голгофа Михаила Булгакова
Очерк
Первое место в номинации «Публицистика», участники старше 35 лет.
«Закатный» роман Булгакова «Мастер и Маргарита» по форме и содержанию произведение сложное, даже можно сказать, революционное, ломающее стереотипы.
Роман весьма сложен для восприятия и понимания. Не просто определить: к какому жанру он относится? Здесь органично соединены жанровые особенности как прозы, так и поэзии. Произведение Булгакова ритмизировано, щедро насыщенно метафорами. Картины исторические пластично вплетаются в современность — и наоборот. Что это, как не поэма в прозе, подобно гоголевским «Мёртвым душам»?!
Произведение Булгакова состоит из двух пластов: исторического, о древней Иудее, и современного. Есть в «Мастере и Маргарите» фольклорные и сказочные мотивы и персонажи. Читатель как бы сталкивается с осовремененным Гоголем, с его «Вечерами на хуторе близ Диканьки». А яркие картины природы в «Мастере и Маргарите»?! Впечатляющая гроза над Ершалаимом? Это ли не одна школа, не одна традиция?
Коль уж зашёл разговор об «учителях» Булгакова, об источниках его вдохновения, хочется отметить преемственность традиций западно-европейской мистической литературы и прежде всего — влияние Гёте. Об этом говорит даже эпиграф в начале романа. По-видимому, некоторые черты главных героев «Фауста» Булгаков использовал при создании героев своего произведения. Так, в Мастере угадывается доктор Фауст, в Воланде — Мефистофель, о Маргарите и говорить нечего.
Булгаков хорошо знал и ценил «Божественную комедию» Данте. Вот ещё один источник вдохновения при написании «Мастера и Маргариты». По предположению некоторых исследователей творчества Булгакова, прототипом Коровьева-Фагота послужил сам Данте Алигьери, который в начале XXIV песни «Ада» вложил в уста Вергилия слова церковного гимна «Vexilla regis prodent» («Близятся знамена царя»), но добавил к ним слово «inferni» («ада»). В результате получилось как бы издевательство над церковным гимном.
«Божественная комедия» Данте, вероятно, повлияла на сюжетное построение Булгаковского романа. В нём просматриваются три смысловые части — аналогичные аду, чистилищу и раю. Через эти три ипостаси проходят герои и персонажи романа. На «божественность» произведения Булгакова указывает и библейская линия, так называемое «Евангелие от Воланда» (первоначальное общее название одной из глав в черновиках).
И, наконец, влияние Гофмана. Речь идёт даже не о литературном влиянии, а о перекличке талантов, о приверженности одним и тем же творческим идеалам. В начале августа 1938 года, завершив работу над предпоследней редакцией романа, Булгаков писал супруге, Елене Сергеевне: «Я случайно напал на статью о фантастике Гофмана... Она поразит тебя так же, как и меня. Я прав в «Мастере и Маргарите»!» Речь шла о статье И. В. Миримского «Социальная фантастика Гофмана»: «От венской школы романтизма Гофман унаследовал её основную тему: искусство и его судьба в буржуазном обществе. Он превращает искусство в боевую вышку, с которой как художник творит сатирическую расправу над действительностью…»
Итак, Булгаков вершил сатирическую расправу над тоталитарным строем, и орудием этой расправы был Воланд. История мастера в общих чертах похожа на историю Иешуа. Мастер — это как бы Иешуа наших дней. В атмосфере тяжкого гнёта тоталитарного режима он проповедует обыкновенные человеческие ценности, которые кажутся дикими и безумными окружающим, привыкшим к постоянному насилию и давлению сверху, сделавшим ложь и лицемерие нормами поведения. Есть у мастера свои смертельные враги (литературные критики), таившие ненависть к подлинному таланту. Но был у мастера и поклонник (Иванушка Бездомный), напоминающий последователя Иешуа, бывшего сборщика податей Левия Матвея…
Это, несомненно, перспектива, но всё равно её омрачает пессимистический конец романа. Мастеру нет места на земле, люди не приняли его учение (роман не напечатан, он сожжён, хоть Воланд и уверяет, что рукописи не горят). И хоть Левий Матвей записывал каждое слово Иешуа. Но — увы! — давно известно, что мысль изречённая есть ложь. И бродячий проповедник ужасается той путанице и бестолковости, которые возникают в результате переноса на бумагу его мыслей. Мир несовершенен, человек — тоже, и слова Иешуа он истолковывает согласно уровню своего умственного развития. И согласно своему восприятию — судит ближнего за его слова. Иешуа поплатился не за свои идеи, а за превратное их истолкование ограниченными людьми. За это же поплатился и мастер.
Отсюда, естественно, вытекает вопрос: кто же такой мастер? Да это же сам Булгаков. Он писал о себе, о своих злоключениях, о своей литературной Голгофе. Доведённый до отчаяния всеобщим непониманием и тотальной критикой-травлей, Булгаков был готов призвать на помощь даже силы ада, что он иносказательно и осуществил в романе. Подобно Фаусту Гёте, мастер вступает в контакт с дьяволом, но просит у него не благ, а всего лишь покоя. Он не желает продолжать бороться за свои идеи, подобно Иешуа, который умер на кресте, но не отрёкся от своих слов. Мастер сдался, он поставил крест на своём романе и потому он не заслужил света, как Иешуа. Он струсил, подобно Понтию Пилату (а трусость, по словам Иешуа, — самый тяжкий порок в мире), и потому ему достался только покой. Пройдя сквозь все круги ада, мастер оказался в чистилище.
У самого Булгакова, несомненно, были все основания для подобного финала. Он и сам отрёкся однажды от своего романа и уничтожил рукопись. Он всей душой рвался за границу из тоталитарной России, но в телефонном разговоре со Сталиным смалодушничал и сказал, что русский писатель жить без России не может.
Работая над романом, Булгаков, естественно, даже не помышлял о его публикации, да и не для печати он его писал. Это была, так сказать, авторская исповедь, эссе, дневник в форме художественного произведения. И в то же время это была беспощадная расправа и суд над пороками общества и правителей. Это был своеобразный бунт Булгакова против существующих порядков.
Почти все образы в романе даны карикатурно, с большой долей сарказма. Некоторые ситуации доведены до гротеска в духе Салтыкова-Щедрина. Например: сцены с говорящим костюмом, безостановочно поющими «Славное море священный Байкал...» сотрудниками городского зрелищного филиала, исчезновением из гроба головы покойного Берлиоза и т. д.
Помимо вскрытия и высмеивания пороков, роман затрагивает глубокие исторические и философские вопросы. Булгаков рассматривает проблему происхождения христианства и реальности существования Иисуса Христа как личности, проблемы власти, жизни и смерти, предопределения, переселения душ.
Христос предстаёт в романе не как легендарная фигура, не как Сын Божий, мессия и прочее, а как обыкновенный живой человек, отличающийся от других только своими удивительными, намного опередившими время, мыслями. Булгаков наделил Христа плотью и кровью, приземлил его, снял с пьедестала, на который его возвели. Даже имя его в романе звучит по-другому. С имени Иешуа Га-Ноцри, так сказать, искусно счищен слой глянца. И никаких чудес Иешуа не совершает (все это, вероятно, плод путаницы при многократном переписывании его речей, о чём сам же Иешуа и предупреждает в романе). Нет, не чудесами прославился Иешуа («чудеса» — удел цирковых фокусников), он прославился своими идеями, которые разрушили «храм» прежней античной цивилизации и послужили основой цивилизации новой — христианской. Иешуа, по сути, был революционером своего времени. Он был прирождённым вождём, оратором и слово его обладало такой убедительной силой, что сборщик податей, послушав его, бросил на дорогу деньги и пошёл за ним на Голгофу.
Но был у Иешуа и другой поклонник — римский прокуратор. Как всякий правитель, ненавидевший своих подданных, он был всецело в их власти. Желая спасти бродячего философа, он всё-таки не смог вырвать Иешуа из рук Синедриона. Казалось бы — безграничная, власть над Иудеей римского прокуратора на самом деле была ограничена. И ограничивали её те самые люди, над которыми он был поставлен властвовать. Римский прокуратор не мог скомпрометировать себя открытым заступничеством за человека, утверждавшего, что «всякая власть является насилием над людьми и что настанет время, когда не будет власти кесарей и какой-либо иной власти». По сути, Иешуа посягнул на незыблемость и авторитет власти римского императора. Ссылаясь на это, Синедрион во главе с первосвященником Каифой и потребовал его казни. Иными словами, Булгаков хотел здесь иносказательно показать зависимость правителя от системы, им же самим созданной. Вполне знакомая ситуация. И не Сталина ли имел в виду Булгаков, создавая образ Понтия Пилата? Все указывает на это. И страшное одиночество прокуратора, и его расположение к Иешуа (Сталина — к Булгакову?), и фатальная зависимость от окружения. А сцена встречи Пилата с начальником тайной службы Афранием после казни Иешуа и их эзоповская беседа по поводу «предотвращения» предполагаемого убийства Иуды из Кириафа?! Это ли не прямой намёк на ведомство Берии, на инсценированные процессы над «врагами народа»…
Пилат настолько оторван от людей, что единственное живое существо, к которому он по-настоящему привязан, — собака Банга. Вместе с тем прокуратор, по замечанию Га-Ноцри, производит впечатление очень умного человека. Это свидетельствует о том, что Иешуа тоже заинтересовался Пилатом, оценил его, понял. Но единственное, на что хватает смелости прокуратору, — бессильные угрозы в адрес первосвященника Каифы, убийство Иуды из Кириафа и признание Левию Матвею в симпатии к Иешуа.
Причина этой обоюдной симпатии не только в одиночестве того и другого. Встреча их, как и любовь, внезапно поразившая мастера и Маргариту, вещи одного порядка. И не потому ли был столь терпим к Булгакову Сталин? А ведь писатель помимо произведений и в другой, более конкретной форме высказывал своё негативное отношение к сталинскому режиму. Так, в письме правительству от 28 марта 1930 года Булгаков писал: «...Борьба с цензурой, какая бы она ни была и при какой бы власти она ни существовала, — мой писательский долг, так же как и призывы к свободе печати... Вот одна из черт моего творчества, и её одной совершенно достаточно, чтобы мои произведения не существовали в СССР». Далее писатель говорит о своём глубоком скептицизме в отношении революционного процесса, которому он противопоставляет процесс эволюционный, о бесчисленных уродствах социалистического быта. Через год Булгаков пишет письмо уже самому Сталину — более смелое и крамольное, чем предыдущее. Вот только небольшие выдержки из него: «На широком поле словесности российской в СССР я был один-единственный литературный волк. Мне советовали выкрасить шкуру. Нелепый совет. Крашеный ли волк, стриженый ли волк, он всё равно не похож на пуделя. Со мной и поступили, как с волком. И несколько лет гнали меня по правилам литературной садки...»
Булгаков, без сомнения, был романтиком, фантазёром, мистиком. Действительность существовала для него только как объект для беспощадного высмеивания и пародирования. Булгаков жил в мире своих фантазий и мистических озарений. Реальность служила ему лишь строительным материалом для создания произведений. Он водил свою супругу Елену Сергеевну на Патриаршие пруды и показывал скамейку, на которой, Берлиоз с Иваном Бездомным разговаривали с Воландом. Себя он считал мастером. Как истинный провидец, Булгаков предсказал год своей смерти. Он верил в пророчества Нострадамуса.
Булгаков посвятил созданию романа «Мастер и Маргарита» весь остаток своей жизни. Он писал его двенадцать лет, с 1928 по 1940. 30 октября 1934 года в одной из черновых тетрадей романа рукой Булгакова выведено: «Дописать раньше, чем умереть». В предсмертном завещании Елене Сергеевне Булгаков просил опубликовать роман после его смерти. Завет писателя исполнен, точка в конце его трагической судьбы поставлена.