Мать
Имя твоё Мария, Оюна, Айлана, Сапижат – неважно.
Твой сын – майор, лейтенант, рядовой – Воин-Спаситель. А ты –
его Мать.
И на каком бы языке ты ни молилась, Бог слышит тебя. Одна
есть на свете материнская молитва. Ты молишься, чтобы живым
вернулся твой сын. Ты напрямую разговариваешь с Богом.
«Господи!» – говоришь ему, – Спаси! Сохрани моего сына!
Он хороший! Да ты и сам, Господи, знаешь об этом...»
Когда твой сын был маленьким, метель вместе с тобой пела
ему колыбельную. А сейчас ты слышишь, как она завывает
во весь голос.
Снег идёт или это блеск облетает со звёзд, очищая их
до самого ядра? Ты помнишь, как троекратному «ура» дед учил
твоего сына.
Сплетаются в одну все дороги, и все они ведут на войну. Ты
молишь Бога: «Пусть к каждой матери с Победой вернётся сын».
Ты видела женщин, похожих на чёрных птиц с опушенными
крыльями. Они знают, во имя чего погибли их сыновья,
но сердцу невозможно принять эту утрату. Оно давит, воет,
болит, разрывается на осколки, плачет кровавыми слезами.
А в их глазах помещается всё небо…
И ты продолжаешь молиться: «Боже, Боженька! Отведи
войну!»
Ты молишься за всех своих сыновей живых, искалеченных,
погибших, потому что теперь ты всем сыновьям Мать.
Имя твоё Мария, Оюна, Айлана, Сапижат...
Сыночек
Два года сын на войне.
А, кажется, совсем недавно его, только что родившегося,
акушерка держала на руках.
Свет падал на его пшеничные волосики и они казались
золотыми.
«Золотая моя голова», – в памяти промелькнула строка великого
поэта.
Сыночек мой… выстраданный… долгожданный… солнышко
моё…
Так быстро вырос. В детстве, гладя его по голове, всегда
приговаривала: «Золотая моя голова».
Когда подрос, отвечал: «Это моя голова! У тебя своя есть!»
А в старших классах он уже сам смеялся над своим ответом.
Отца не стало рано. Вместе переживали потерю.
Сын мой… моя опора… моя надежда…
Два года только редкие, короткие весточки. Да в прошлом
году три дня, проведённые дома после госпиталя.
И снова, как в детстве, гладила его золотую голову.
Сыночек мой… долгожданный… Молюсь за тебя!
Сколько бессонных ночей! И не с каждой удаётся
договориться и немного поспать.
А сегодня ночь особенно беспокойная. Вся жизнь промелькнула
перед глазами.
Словно огнём обожгло сердце. Сыночек мой… долгожданный…
Сохрани его, Господи! Убереги!
Сердце горит невыносимо… сыночек… надежда моя…
не оставляй меня одну-одинёшеньку на белом свете.
Господи!.. Прошу тебя… молю… хочешь, Господи, я буду
молиться тебе на твоём арамейском языке!..
Я смогу! Я научусь! Обещаю!
Господи…
Сердце сгорело дотла. Сквозная дыра в груди! Сыночек мой,
кровиночка моя!
Только живи!
…Но где-то уже отливали Звезду Героя. Посмертно.
Я сам…
Боль пронзала тело с новой силой. В висках, словно бабочки,
запутавшиеся в крепкой паутине, бились слова Геры: «Держись,
братишка! Я вернусь за тобой!»
Перед уходом он зажгутовал мне ногу и руку, обезболил,
перетащил в небольшой овраг и прикрыл ветками.
«Ты только держись!» – повторил Гера. «Я буду держаться,
брат», – ответил я. Не имея даже малейшего представления,
как держаться. Но я знал, с моим обещанием ему легче будет
уходить. Он поддерживал Седого, получившего пулю в грудь.
Благо у самого Геры было лёгкое ранение в плечо.
Всё произошло в считанные минуты, когда мы уже
возвращались, выполнив задание. Внезапно появившийся
противник, короткий бой. Трое трёхсотых и четверо – двести.
Я не знал, сколько времени прошло. Боль добросовестно
выполняла свою работу.
Ну, вот и всё… Скоро полетят «птички».
Перед глазами поплыли родные лица. Прости, отец, я не смогу
посадить на коня своего сына, как ты посадил меня, когда мне
исполнилось три года. Это сделаешь ты. Я до сих пор помню
тёплое дыхание Орлика. И белую звёздочку на лбу.
Отец сам обучал меня джигитовке. Хотел, как он любил
повторять, чтобы я вырос настоящим казаком…
Я не подведу тебя, отец!
Моё тело стало вмерзать в землю и само становилось частью
этой земли. И я был почти уверен, что останусь здесь навсегда.
Не обниму жену, маму, сестрёнку, отца. Не возьму на руки
новорождённого сына…
Мне пригрезилось, что я снова дома, среди цветущего
лета. И омыл Батюшка-Дон мои раны, склонились к ногам
седые ковыли, придали сил донские травы, покружилась душа
над бескрайней степью…
Снег повалил, как спасение, огромными пушистыми
хлопьями. Значит, ещё поживём. Появилась маленькая надежда
на возвращение Геры.
Снег уже шёл на рекорд. И я вспомнил, как в детстве
мы с сестрёнкой распороли подушку, засыпая комнату белым
пухом. Мне казалось, что на землю падает тот самый пух.
Тогда нас спасла бабушка, списав всё на случайность…
Торопилось утро. Становилось светлее с каждой минутой.
Кругом застыла безмолвная белая тишина.
И вдруг я услышал, как в эту безмолвную тишину врезаются
голоса, становясь всё отчётливей. И уже совсем рядом голос
Геры: «Живой, братишка!» Когда он склонился надо мной,
я увидел его влажные глаза.
«Я сам посажу на коня своего сына», – тихо произнёс я.
«Да ты бредишь», – выдохнул Гера.
«Я сам…» – повторил я…