Дарина родилась в 2006 году в Мариуполе. В 2022 году переехала в Ростов-на-Дону, где с отличием окончила 36-ю гимназию. В настоящее время — студентка 3 курса Института филологии, журналистики и межкультурной коммуникации Южного федерального университета по направлению «Зарубежная филология» (специализация: английский и испанский языки).
Активно участвует в жизни университета: профорг академической группы, призёр конкурса «Студент года ЮФУ 2025» в номинации «Профсоюзная деятельность», Мисс ИФЖиМКК 2025, участница Студенческой весны.
Вдохновение Эллы
Её звали Элла. Не Элеонора, не Эллада, просто Элла, имя, которое она ассоциировала со звонким словом «стрела», как намёк на ту, что летит, но не знает, куда попадёт. Отец так объяснял выбор имени для дочери: «Элла — значит другая. Других таких нет — это прекрасно».
Сегодня она писала главу о театре, не о сцене, а именно о зале. Главный герой, режиссёр ставил спектакль, где зрителям раздавали чёрные маски. Маски были тяжёлыми, с узкими прорезями для глаз, и люди, надев их, начинали говорить то, чего никогда не сказали бы без картона на лице. О лицемерии, о разочаровании, о страхе. Старик в третьем ряду рассказывал сам себе о том, что боится смерти так, что каждую ночь пересчитывает пульс.
Режиссёр стоял за кулисами и слушал этот гул. И думал: вот он, театр, не когда актёры играют, а когда зрители перестают быть зрителями.
Писательница отложила ручку. Не то, слишком дидактично, слишком предсказуемый эффект, казалось, что все уже было написано и сказано ранее. Читатель подумает: «Ага, автор хочет сказать, что все мы носим маски». Эту фразу говорили те люди, которые никогда не заглядывали под свою же маску, а словно смотрели на витрину карнавального магазина с улицы.
Она отодвинулась от стола и взглянула на стену, где висела всего одна реплика известной всем картины — «Царевна-Несмеяна». Не самая хрестоматийная, но Элла выбрала её когда-то за странную, почти болезненную правду. Царевна сидит на троне, вокруг скоморохи и гусляры, а ей было и есть скучно. Не грустно, не тоскливо, а именно скучно до костной пустоты. Васнецов написал её так, что скука становится осязаемой, тянет из груди тепло, как зимний сквозняк. Элла смотрела на расшитый сарафан, на шута, который вывернулся наизнанку, а она даже не моргнула. Писательница думала: вот она, главная проблема искусства! Не как развеселить Несмеяну, а как сделать так, чтобы она захотела смеяться. Зритель сегодня представлялся этой царевной. Перенасыщенный, перекормленный образами, историями, чужими страстями, он видел всё. «Отелло» смотрел в ТикТоке, отрывки из постановки знаменитого театра, «Гамлета» пересказал блогер с голосом робота. Чеховское ружьё — оно теперь не стреляет, потому что зритель знает: ружьё обязательно выстрелит в третьем акте, и это предсказуемо, а предсказуемость убивает так же верно, как пуля.
Она вспомнила Платона, давний университетский курс, который она провалила, потому что спорила с преподавателем о теории идей. Преподаватель сказал: «Мир идей — это истинный мир, а наш — только пещера с тенями». Элла ответила: «Но если тени движутся, если они рассказывают историю — разве это не искусство?». Её выгнали с лекции. С тех пор она не забывала этот образ пещеры: зрители сидят спиной к свету, видят только тени на стене и думают, что это всё. Задача театра — не показать им истинные фигуры, а сделать тени такими живыми, чтобы те захотели обернуться.
Телефон осветил комнату, сообщение от соседки снизу, Варвары Степановны: «Элла, у вас там шаги до трёх ночи. Вы пишете или почему вы мешаете видеть сны Вашим соседям?». Элла не стала объяснять, что шаги — это её режиссёр, который ходит из угла в угол, потому что не может найти последнюю фразу для монолога о тишине. Она ничего не стала отвечать.
Через минуту пришло сообщение от бывшего, Дениса, который сам, не стесняясь, называл себя коллекционером разбитых сердец: «Эл, я сегодня видел твою фотографию на выставке в «Доме книги». Знаешь, на ней ты похожа на ту девицу с картины, которая скучает. Пойдем танцевать на выходных. Танцы лечат тоску и хандру». Денис был красивым, пустым и уверенным, что сам лечит всё и всех. Она заблокировала его полгода назад, но он писал с новых номеров, таинственно напоминая о себе.
Она не пойдёт танцевать. Вместо этого взяла дневник, толстую тетрадь в черной обложке, на которой красовалась надпись «Чеховский арсенал», так как внутри лежали ружья. Каждая запись была её оружием, которое рано или поздно должно выстрелить на страницах романа.
Вот вчерашняя: «Девочка лет десяти в автобусе читает вслух стихи, мать одёргивает: «Не позорься».» Девочка замолкает, но губы продолжают шевелиться, шепчет. Возможно, она тот самый будущий поэт, который запомнит этот стыд навсегда и превратит его в острую строку.
А вот запись, которая жгла руки: «Театральный критик в буфете, 60 лет, с медалью «За трудовую доблесть» на пиджаке. Говорит коллеге: «Спектакль не заслуживает внимания, но рецензию напишу хорошую, потому что у режиссёра жена — спонсор».
Элла смотрела на эту запись и думала: вот оно, чеховское ружьё. В третьем акте её романа этот критик придёт на спектакль режиссёра, сядет в первый ряд и будет есть пирожное прямо во время действия. Крошки упадут на бархат кресел. Режиссёр вдруг поймёт: он всю жизнь боялся не провала, а вот этого равнодушного хруста, равнодушного смеха, равнодушных разговоров. Потому что равнодушие было тем чувством, которое иногда искусство победить не может.
Она написала эту сцену за час. Режиссёр просто выходит на сцену после поклона, снимает маску и кладёт её на колени критику, молча и торжественно, побеждая страхи и надежды. Критик поднимает глаза, и в них читается испуг, маска смотрит пустыми глазницами, и это зеркало страшнее любой критики.
Элла отложила ручку, она ощутила, что это то самое мгновение, когда мир вдруг показывает свою изнанку, когда «Царевна-Несмеяна» перестаёт быть картиной и становится диагнозом.
Она выключила свет и подошла к окну, город спал. И вдруг Элла увидела: в окне напротив, в комнате на первом этаже, сидит старуха. Одна. Перед ней блестит чёрно-белый телевизор, который показывает не программу, а шум, белые точки на чёрном поле, как звёзды, которые недостижимы даже для современной космонавтики. Старуха смотрит на этот шум уже явно долго, и на лице читалось внимание, не свойственное окружению Эллы. Эпифания ударила под дых.
Искусство — это не когда ты показываешь зрителю красоту. Искусство — когда ты даёшь ему разрешение смотреть на шум и видеть в нём порядок.
Элла вернулась к столу, зажгла свечу и открыла чистую страницу дневника. Она написала первую фразу новой главы…
Она писала до утра. Пока свеча не догорела, пока за окном не проснулся город, пока пальцы не свело судорогой. А когда закончила… не стала перечитывать. Потому что знала, что утром придёт страх, придёт критика, придёт желание всё переписать, но сейчас, в эту минуту, между сном и явью, между старухой у телевизора и Царевной-Несмеяной, она была не автором. Она была инструментом, и он звучал, увы, фальшиво, громко и очень странно… честно.
Утром в дверь постучали. Соседка с пирожным и подозрением:
— Элла, вы там живы? Света вчера не было, какие-то шаги, скрип. Вы нормально себя чувствуете?
— Жива, — сказала Элла, принимая пирожное. — Я вчера нашла ружьё.
— Какое ружьё? У вас же нет оружия.
— Чеховское, — улыбнулась Элла. — Оно висело на стене весь роман. Я думала, оно выстрелит в финале. А оно выстрелило в середине и попало в меня.
Элла пошла к окну, посмотрела на пейзаж и вдруг поняла, что знает, чем закончится роман. Режиссёр не поставит гениальный спектакль. Он просто выйдет на пустую сцену, сядет на край, как та царевна на трон, и будет молчать, а зрители, те, кто останется, — запомнят это молчание на всю жизнь. Потому что в мире, где ружья стреляют по расписанию, а критики едят пирожные, тишина представляет собой единственное, что нельзя сфальшивить.
Она открыла ноутбук и написала: «Финал. В зале гаснет свет. Но темнота — это тоже свет, только без разрешения».
Элла сохранила файл. Впервые без дрожи в пальцах, уверенно кивнув своей странной соседке.