БОГАТЫЙ УЛОВ
Как только солнышко прогреет землю, а по юной травке, словно цыплята, разбегутся одуванчики, я прихожу в гости к морю. Осторожно подойдя к краю обрыва, сажусь и, свесив ноги, предаюсь блаженству…. Вправо и влево от меня тянется выгнутый упругой дугою берег. Потеснив изумрудное пространство, он, как заправский стеклодув, мастерски сотворил огромный бокал причудливой формы, наполнив своё творение цветом незрелого вина из белых сортов винограда, ослепительным блеском солнца и зыбким колебанием вод. По бокам нерукотворного сосуда, витиеватым рисунком, насколько хватает глаз, просматриваются станицы и хутора, уводя в небо бескрайнюю морскую даль.
На первый взгляд вокруг меня царит безмятежная жизнь, полная взаимопонимания между двумя Вселенными, которые мирно покоятся в объятиях друг друга. Однако, наблюдая за ними, лишний раз убеждаюсь, что они находятся в вечном противостоянии, где за мнимым ликом покоя таятся нешуточные страсти, как ни странно, позаимствованные у человека. А может, статься, наоборот. Делать выводы не спешу — вопрос слишком спорный. Стараясь придерживаться золотой средины, не пытаюсь стать, на чью-либо сторону. Поэтому от неимения у меня твёрдой убеждённости в умозаключениях, или от неосведомлённости в данном вопросе, непознанная тайна всегда остаётся главной проблемой моего любопытства.
Берег подо мной отвесный, высокий. Его можно сравнить с одиноким Великаном, которого море, во что бы то ни стало, хочет убрать со своего пути. А так как с наскока от него оно не может избавиться, то приходит к простому решению: — Непокорного надо извести. Если не мытьём, так катаньем. Для этого и существует никем непревзойдённая в хитрости и коварстве армия волн. Спеша одна за другой, кокетки шаловливо стараются лизнуть подножье моего «утёса». Однако хитрюги держатся пока на расстоянии, делая вид, что это они не позволяют обрыву прикоснуться к себе. Изображая недотрог, маленькие негодницы таким образом пытаются усыпить бдительность Великана, заставив поверить в их доброе расположение к его персоне. Обрыву давно стоит задуматься над поведением соблазнительниц и, ни в коем случае, не отвечать им взаимностью. Пока он доверчиво смотрит на их томные, с лёгкой поволокой воды, захватчицы, продолжая изображать пай-девочек, тащат в глубину мелкие камешки, остатки ракушек, песок. Для забавы? Как бы ни так. На самом деле, это и есть их стратегический план боевых действий, выработанный веками. Неужели Непокорный одурманен лживой лаской и не замечает, что безобидные малютки подкоп под него делают? Настойчиво, въедливо, терпеливо.
Однако и у них терпение не безгранично. Осознавая безуспешность своих попыток заманить Непокорного в глубину, волны, науськанные ветром, начинают свирепеть. Клокоча и пенясь, они раз за разом с рёвом бросаются упрямцу на грудь, пытаясь вытеснить его из собственного дома. Безжалостно вырывая у него куски плоти, волны постепенно лишают его воли к сопротивлению. Не выдержав нападение злючек, под их радостные аплодисменты, обрыв делает шаг назад, со вздохом бросив к своему подножью кусок своего тела. Всхлипывая от жадности, те начинают со смаком пожирать его, как зверь пойманную добычу. Разница состоит лишь в том, что у зверя во время еды морда в крови, а у волн в глине. Съев подачку, они лениво умываются и, как ни в чём ни бывало, продолжают вести подлую игру, вынашивая очередной план нападения. Главное состоит в том, чтобы самой не оказаться в тот момент на краю обрыва, когда берег вновь захочет покормить волны.
— От, чёртова баба! Хоть говори ей, хоть плюнь, она опять за своё!
Вздрогнув, оборачиваюсь. Держа в руках сеть, от ближайшей калитки ко мне направляется дедок. Вернее не ко мне, а к столбам, вкопанным неподалёку от добротной лавочки, нашедшей приют под кроной старой раскидистой вишни. Сеть ещё мокрая. Обрывки зеленовато-бурых водорослей в изобилии застряли в её ячейках.
— Вон, на прошлой неделе такой шматок рухнул, что даже хата вздрогнула. Если б ты в тот день сидела, как щас сидишь, то родные по тебе да-а-вно поминки справили бы.... — старик перекрестился и, вздохнув, добавил, — упаси Бог от такого несчастья....
Ворча, он начинает развешивать сеть, попутно очищая её от «прилипчивой заразы», коя житья не даёт добрым людям. Старик в моём представлении — чисто вылитый дед Щукарь. Его нательная рубаха расхлябано заткнута в старенькие, давно потерявшие свой цвет брюки с красными лампасами. Нижняя часть штанин заправлена в вязаные носки из овечьей шерсти. Латки на коленях брюк и пятках носков одного цвета. Стоптанные до неприличия чувяки каким-то чудом ещё умудряются держаться на ногах. Сам дед худощавый, небольшого росточка. Морщинистое лицо, шея и кисти рук уже покрыты загаром цвета меди. Прокуренные усы, кокетливо завиты в колечки. Седой волнистый чуб задорно выглядывает из-под старенькой казацкой фуражки с треснутым козырьком. Глаза у старика под стать выгоревшей синеве небес — чистые, бездонные. Взгляд добрый и, что мне нравится в нём, это присутствие искорки озорства. По игривой походке и постоянному подкручиванию усов чувствуется, что дед в молодости был большим волокитой.
— Как улов? — интересуюсь я.
— Ты мне зубы не заговарювай. А ну-ка, брысь от обрыва! Жить надоело?
Спорить не стала. Подошла к вишне, села на траву и, прислонясь к её тёплому шершавому стволу, молча, продолжаю глядеть вдаль, туда, где небо тонет в море, а может, море уходит в небо…. Тем временем рыбак развесил на кольях сеть и, очистив её от водорослей, закурил, присев на лавочку.
— Я давно за тобою наблюдаю. Чо ты всё время на море таращишься? Связано с ним что-то?
—Да нет, просто люблю смотреть на него, а заодно порассуждать о жизни. К тому же здесь дышится легче, чем в городе.
— Чо верно, то верно. Город, одна суета да пылища. У меня дочка в нём живёт. Бывало, вернусь от неё, высморкаюсь в платочек и, не ко времени сказано, сопляк чёрный. Бабка смеётся: — «Дед, ты чо, землю носом рыл, што ли?». А я ей в ответ, мол, ежели бы я им только землю рыл, то грязи в платочке меньше было бы. Я вот усю жизнь рядом с морем прожил, и представить даже не могу, как можно в другом месте век вековать.
Старик почесал затылок, поправил фуражку и продолжил:
— Ты тут про улов спрашивала. Ну, чо сказать. По нонешним временам неплохой. А по прежним – слёзы. Лет десять назад я таких краснюков таскал, что тебе и не снилось. Ноньче всего одного добыл, да и тот мужиком оказался. Не удалось икрицей побаловаться. О раках и говорить не приходится. Озверел народ начисто, акромя денег святого для него ничо не существует. В мою молодость мне бы отец руки поотрывал, если б я домой молодняк принёс, а щас нихто ни за чо не отвечает. Вот скажи, как можно рака, длиною в палец, жизни лишать? Что с него взять то можно? Разве только что запах. Толи раньше было.... — старик мечтательно вздохнул, затем резко повернулся ко мне. — Не поверишь, дочка, мы с батькой в хорошие времена вот таких таскали, — и он провёл ладонью по сгибу локтя.
Заметив мой насмешливый взгляд, смутясь добавил:
— Ну, мабуть чуток поменьше.... Но всё равно, больших только брали. Тут поехал я как-то на Миус потаённые места проверить. Вижу, мужики бредень с цепью таскают. Такую мелюзгу вылавливают, смотреть противно. Пристыдил я их. Скривились, но раков отпустили. Только кажется мне, что ненадолго им совесть глаза открыла. Сумлеваюсь, што дошла до их душ моя проповедь.
Старик умолк. Достав из кармана кисет, принялся сворачивать самокрутку. Раскурил её, с наслаждением затянулся и, выпустив струю дыма, продолжил:
— Вот ты, наверно, думаешь, дескать, старый хрен других ругает, а сам сетью балуется. Да, ловлю, но столько, сколько надо на прокорм. Мелюзгу отпускаю, а беру ту рыбку, что в тело вошла. Икряную тоже стараюсь не губить. Иначе, откуда приплоду быть то. — Дед ещё раза три затянулся, затем погасил окурок о край лавочки и, заложив его за ухо, поинтересовался, — Ты тут ищо долго торчать будешь?
— Пока уходить не собираюсь, если не прогоните.
— Ну, а с какого перепугу я тебя должен гнать? Ты мне не мешаешь. Да и не со зла я ворчу. За тебя переживаю, глупенькая. Съедет земля под обрыв и концов родные не найдут. Дед смущённо переступил с ноги на ногу. Провёл пальцем по усам, почесал ухо и, наконец, решился. — Ну, раз не уходишь, то у меня к тебе просьба есть. Посиди чуток, покарауль сеть, а я схожу, пообедаю. С ранней зари во рту маковой росинки не было. Бабка ещё с вечера к дочке умотала, один я на хозяйстве остался.
— Конечно, посижу, идите, не беспокойтесь, всё в порядке будет.
Дед повеселел.
— Может тебе рыбки принести, посолонцуешь?
— Спасибо, не надо. Потом пить больно хотеться будет.
— Как знаешь, хозяин барин. Ну, так я пошёл? Поверь, не задержу тебя, быстрёхонько управлюсь. Одна нога здесь, другая там.
Старик засеменил к калитке. Наслаждаясь покоем, я продолжаю сидеть на траве и глядеть в горизонт, дорожка к которому позолочена солнцем. У деда на обед, вероятно, был зажаренный бык, ибо, что можно так долго делать за столом? Пока я наслаждалась тишиной, румяное солнышко стало тихонько идти в гости к ночи. Я даже не заметила, как оно очутилось по другую сторону сети. Создалось впечатление, будто бедолага запуталось в ней и никак выбраться не может. Свежий ветерок трепал сеть, а мне казалось, что это трепыхается солнышко, пытаясь освободиться. Рядом с ним о тонкие нити непредвиденной ловушки билось пушистое упитанное облачко. Оно было такое славненькое! С одного боку беленькое, с другого румяное! От избытка чувств мне даже захотелось ущипнуть его за щёчку. Только вот в каком месте её искать….
Раздался скрип калитки.
— Господи, дочка, прости. Поел, прилёг на чуток и, как провалился. Виноват, каюсь. Ты уж не сердись на старика.
Я поднялась с земли. Дедок засуетился.
— Погоди, не уходи, я мигом обернусь.
— Надолго, дедуля? — тоскливо поинтересовалась я. — Быстрее возвращайтесь, меня дома уже заждались.
Мои слова были адресованы захлопнувшейся калитке. Спустя несколько минут, которые для меня показались вечностью, старик вышел с подворья, неся в руках увесистую матерчатую сумку и объёмистый свёрток.
— Это тебе дочка за труды, — сказал он, протягивая своё подношение.
— Ну что вы, не надо, — пряча за спину руки, смущённо проговорила я.
— Бери, бери, для хорошего человека не жалко. А сумку, ежели, когда-нибудь принесёшь, то закинь во двор.
Поблагодарив старика за рыбу, я пошла по узенькой тропинке на автобусную остановку. На повороте оглянулась. Старик уже снял сеть и, сидя на лавочке, курил, поглядывая вдаль. Солнышко и облачко покоились на голубом просторе небес.
Милый, добрый старик! Ты даже не подозреваешь, какой улов был сегодня в твоей сети! А может это и к лучшему?...
ЗАБЫТЫ ДАТЫ, ИМЕНА…
Неизвестные истории прошедшей войны
Война по судьбам колесом прошла
И никого не пощадила….
Забыты даты, имена,
В небытие ушли могилы….
Горькие строчки, но в них вся, правда, наших дней. Проходят годы…. Всё меньше и меньше остаётся тех, кто не жалея жизни сражался за Родину. Обидней всего, что вспоминаем мы о ветеранах только 9-го мая. Только в этот день мы чествуем их, только в этот день дарим цветы, да и то не всем. А ведь вместе с ними уходит история нашей страны. Каждый из них это кладезь памяти тех дней, о которых мы никогда не сможем узнать, если сейчас не расспросим живых участников минувших событий.
Люди, остановитесь! Найдите время поговорить с ветераном, запишите его рассказ, возможно, он когда-то сыграет ключевую роль в чьей-то судьбе.
Я хочу поведать о Георгии Александровиче Кононенко, жителе города Таганрога. Он не бросался на доты, не поднимал в атаку бойцов, не брал Берлин…. Он просто не успел этого сделать.
Когда создалась прямая угроза взятия города, завод имени Сталина № 59, где в деревообрабатывающем цехе работал Георгий Александрович, решили эвакуировать. В народное ополчение столяра не взяли, он нужен был своему заводу. Кононенко и его товарищи должны были сопровождать эшелон с оборудованием в глубокий тыл.
Под непрерывными бомбёжками и обстрелами с трудом добрались до города Сальска, где их перехватили немцы. Пока враги решали, что делать с крупной добычей, Георгий Александрович вместе товарищем тёмной ночью пустился в бега. Местные жители прятали беглецов до тех пор, пока немцы потеряли надежду их отыскать. Три долгих месяца друзья добирались до Таганрога по оккупированной территории.
Придя в город, Георгий Александрович не рискнул идти домой, так как догадывался, что там ему уготовлена западня. Он стал скрываться у своей сестры Анфисы, которая проживала по адресу: Загородний переулок, дом № 31. Там же и состоялась его встреча с женой и двумя сыновьями – Виктором и Борисом.
Смотреть, как фашисты хозяйничают на родной земле, друзья не могли. Они решили морем уйти в город Ейск, который обороняли части Красной армии. Но уйти друзья решили с «подарком», — взорвав подстанцию своего завода. Разведав к ней все подходы, они через тайные лазейки доставили взрывчатку на её территорию. Всё было подготовлено к взрыву. На берегу в укромном месте их ожидала лодка, на которой друзья должны были отплыть в Ейск.
В назначенное время взрыв прогремел такой силы, что в близь стоящих домах, повылетали оконные стёкла.
На дворе хозяйничал декабрь, а Георгий Александрович был легко одет для путешествия по морю. Поэтому он решил заскочить домой, чтобы переодеться, а заодно, проститься с женой и детьми, благо, что его дом стоял в нескольких минутах ходьбы от места взрыва. С другом договорились встретиться в условленном месте.
Его прежние опасения оказались не напрасными. Кто-то зорко следил за квартирой. Его предали. А вот кто, осталось тайной. Едва только он стал переодеваться, как в квартиру вломились эсесовцы. Георгия Александровича арестовали. Дату его ареста сыновья не помнят, так как были сильно напуганы.
Потянулись дни ожидания и надежды. Но чуда не произошло. О муже и отце не было никаких известий.
Каждый житель оккупированного города знал пресловутую дорогу смерти. Она пролегала по улице Карантинной, через завод Димитрова, к Петрушанской балке. По этой дороге немцы доставляли своих жертв на расстрел. Когда повезли Георгия Александровича к месту казни, то его место оказалось возле борта машины. Его случайно увидели соседи. Он успел крикнуть им:
— Меня везут в балку смерти! Сообщите моим!
Это произошло вечером 11 декабря 1941 года. С тех пор о нём ничего не известно. Жизнь коммуниста Георгия Александровича оборвалась на 39-м году жизни. Архивов не сохранилось. Но данные сведения объективно подтверждаются показаниями свидетелей Максютова и Головиной.
Тяжёлые испытания выпали на долю его жены – Галины Николаевны Кононенко и её детей — Бориса и Виктора. В июне 1943 года их вывезли из Таганрога в село Калиновка, Винницкой области, где заставили работать до января 1944 года на немецком аэродроме «Юнкерс 88». После чего отправили в Латвию, город Кован, а из Латвии перебросили в Германию, город Эльбинг. Затем был Лейпциг, деревня Адорф, из которой их доставили в Бридла, где они были освобождены американскими войсками. В Таганрог с чужбины Галина Николаевна с детьми вернулась только в сентябре 1945 года.
О нелёгкой судьбе данной семьи мне поведала Кононенко Людмила Александровна – жена Кононенко Виктора Георгиевича, умершего 25-го января 1998 года. Эта удивительная женщина свято хранит память о своих близких. Благодаря ей, передо мною лежат пожелтевшие листочки документов, рассказывающих о нелёгкой судьбе одной взятой семьи нашего города.