Александр Александрович Рогачёв родился 7 ноября 1915 года в селе Пичаеве Тамбовской области. В СП СССР принят в 1961 г. Умер 9 июля 1984 г.

Выходец из бедной крестьянской семьи. В детстве переехал с родителями в Ростов-на-Дону. Здесь окончил семилетку, а затем кинотехникум. Работал в Киргизии. Окончил Фрунзенское пехотное училище. В первые дни войны ушёл на фронт. В 1942 году тяжело ранен. После госпиталя продолжал службу в военкоматах Новосибирска и Камня-на-Оби. Одновременно заочно учился в Московском юридическом институте. После демобилизации он вернулся в Ростов, стал активно выступать в печати, работал в газетах «Красное знамя», «Молот», в журнале «Дон».
 

* * *

Друзья сказали, что я пал в бою.
И наш любимец, наш весёлый писарь,
Смахнув слезу, взглянул на ротный список
И вычеркнул фамилию мою.

А я приполз,
А я приполз к утру
К нему в блиндаж, и вместе мы уснули...
Я почему-то верю, что умру
От радости, а вовсе не от пули.



БРОНЗОВАЯ ЛЯГУШКА
На рынке, у прилавка безделушек,
Где рядом с волком — царственный фазан,
Я остановлен бронзовой лягушкой,
Таращившей брусничные глаза.
Она сидела как-то одиноко,
Скучая по воде и камышу,
Её пугал глухой базарный рокот,
Так не похожий на болотный шум.
И вдруг она на пальчики привстала
(Не верите? Но это может быть):
«Постой, любезный, я тебя узнала,
Когда-то ты хотел меня убить.
Ты постарел, а мне сегодня грустно
Знать, что мои владенья далеки.
Не брезгай мной, ведь я – предмет искусства
Купи меня, я стою пустяки.
Уж на меня хозяин смотрит хмуро:
Ко мне не приценяются давно.
Я пригожусь для пепла и окурков,
А надоем – так выброси в окно».

«Ну, полно, полно, говорю, — Я вижу
Сейчас себя в траншейном полусне,
Когда четыре ваших лапки рыжих
Свои следы оставили на мне.
Вы согласитесь: было неприятно
Прикосновенье ваше, и тотчас
Погнался я за вами, ваша знатность,
Чтоб наказать, как подобает, вас.
Когда б не вы,
В тот день мои останки
Не разыскать бы вместе всем богам:
Туда, где спал я,
Плюхнулась болванка,
Но не нашла меня.
Спасибо вам...»

***

Я присел на снегу отдохнуть.
И ведь надо же было случиться:
Разорвался снаряд –
И на грудь
Мне в испуге шарахнулась птица.

Я рукой снегиря заслонил.
Неразумный,
А вот, поди ты,
Он меня о спасенье просил
У меня он искал защиты.

И мне вспомнился детства мир,
Сумрак горницы в дедовском доме
И нахохлившийся снегирь
У голландки на свежей соломе.

Я открыл ему двери в рассвет –
Пусть на воле поёт и резвится…

Показалось:
из детских лет
Прилетела вот эта птица.


***

Я помню,
Между немцами и нами
Упал, подбитый вражьими стрелками
Кочевник-гусь, стремившийся на юг.
И немец встал
И твердыми шагами
Пошёл к нему.
И перестрелка вдруг
Затихла.
Были все поражены:
Что это — вызов?
Храбрость показная?
Он поднял птицу, а она, живая,
Взмахнула крыльями январской белизны.
Мы думали, обратно повернёт,
А немец с птицей, будто с флагом белым,
Рванулся к нам, на солнечный восход.
Но выстрел вслед —
И птица отлетела...
Года прошли.
И в сутолоке дней
О нём забыл я: и не то бывало...
И вот вчера трубящих и усталых
Увидел я над городом гусей.
И немец ожил в памяти моей,
И словно бы послышался мне голос:
«Мой друг, меня раскаянье гнетёт,
Как и у нас, на Волге зреет колос,
И так же пчёлы собирают мёд.
Земля везде в росе и повилике.
Для всех одна,
Для народов мать.
Она должна цвести – и это дико
Её на крестовине распинать.»

Растаял голос... Просыпался город.
Земля свершала свой круговорот.
Звала весна.
Трубили птицы в горны,
Держа крыло на солнечный восход.

НОЧЛЕГ В ПУТИ

В избе свежо.
Я лег, не раздеваясь,
Кроватью мне – широкая скамья.
В постели спит хозяйка молодая,
Такая ж одинокая, как я.

Отброшено небрежно одеяло,
И видно сквозь редеющую мглу,
Как дышит грудь…
И вдруг затосковал я
По женскому забытому теплу.

Я тихо встал.
Прошел зачем-то в сени,
Свернул цигарку… Видно, не уснуть.
Раздался вздох:
– Солдат, а мой-то Сеня
Сейчас в окопе мерзнет где-нибудь.

В ее словах не слышалось укора,
А я краснел в махорочном дыму,
Как будто бы хотел,
Подкравшись вором,
Украсть принадлежащее ему.

Но что ответить женщине – не знал я.
Сказал:
– Ты жди, и он придет в семью. –
И снова лег, разбитый и усталый,
На жесткую, холодную скамью.

В ДОРОГЕ
Я полем шёл.
И было столько света,
И столько было посвистов вокруг,
Что вздрогнул я,
Когда на взгорке где-то
Картавый ворон мрачно каркнул вдруг.

Смеялось утро, пели птицы рьяно,
Но было лишь невесело ему.
На камне у дремотного кургана
Застыл он, равнодушный ко всему.
 
Мы с ним знакомы.
Я сквозь годы вижу,
Как надо мною, раненым, недвижным
На миг крылами солнце заслоня
Он опускается
Всё ниже, ниже,
Нацелясь клювом дьявольским в меня.
Но я вздохнул –
И он отпрянул с ходу...
Степной колдун
Ты, может, вправду тот?
Манила даль, переливались всходы
Дышал теплом апрельский небосвод.
И так легко –
Ни грусти, ни тревоги.
Вот только дьявол черного пера.
Но и ему не омрачить в дороге
Живой души, исполненной добра.


МАРТ
Он сам не знает, что он совершит:
Взломает льды
Или поля завьюжит,
Но этот март
Вдруг повернул от стужи
На оттепель и птичьи кутежи...

И вот – фиалки!
Робкие цветы.
Пред ними грех сегодня брови хмурить.
Они, как детство раннее, чисты,
И хочется спуститься с высоты
Прожитых лет,
Шуметь и бедокурить.

Они явились, как забытый сон,
Глядят с лотков,
И не пройдешь их мимо.
И мы с тобою бережно несем
По улице
Весну и запах мира.

ЛУКАВЫЙ ДОЖДЬ

Кружилась тополиная пороша,
Томился сквер, ночной прохлады ждя.
Но был июньский полдень огорошен
Внезапностью лукавого дождя.

Девчонки, щебетавшие так мило,
Мгновенно разбежались кто куда.
Со стороны взглянуть: Их захватила
Бог весть какая страшная беда!..

А дождь недолго был в ребячьей прыти:
Прошёл, над ними испытавши власть.
И щебетуньи вышли из укрытий,
Своей смешной поспешности стыдясь.

ВОЛ

М.А. Никулину

Носил он достойно рога крутые
На башне, не помнящей сытных кормов,
И на могучей бугристой вые
Ярмо.

И вот постарел он.
И в тягость стало
Ярмо — что ни день, всё одно и то ж.
Хозяин его не пустил из жалости
Под нож.

Дал ему сытного корма вволю,
Дал мягкой пшеничной подстилки ему…
Но вспомнил однажды он
Синее поле
И затосковал по ярму.

И когда молодые его собратья
Тянули натужно взрыхляющий плуг,
Он плелся сбоку, мыча об утрате,
Забыв недуг.

Вот так и я:
Измотавшись нет мочи! —
Бросаю на белое поле перо…
И вдруг, как тот вол,
Затоскую по строчке —
Отдайте ярмо!

***
А. Худякову

Осенняя задумчивость во мне.
И мне сегодня видятся иначе
Мои потери
И мои удачи,
Мои ошибки,
Что уже не спрячешь,
Как эту волчью проседь на стерне.

Я не умел уйти от суеты,
От мелочей, что на пути толпятся.
И песнь теряла чувство высоты
И детскую способность
Удивляться.

И не всегда я вымерял слова,
Хотя, признаться, не считал за доблесть,
Когда, на стих не выстрадав права,
Их загоняют, как коня, в олгобли.

У слов – душа.
Им нужен мыслей взлёт.
Они ведь не какая-то гнедая,
Которая покорно повезёт,
На задние копыта припадая.

Обидно мне, что я порой терзал
Родные души рифмами пустыми,
И не гремело, как девятый вал
В моих стихах Твое, Россия, имя.
Я про себя его произносил
Боясь прослыть назойливо-крикливым —
Как будто бы не я косил
Твои луга и нивы,
Как будто бы не я упал
В дыму, чтоб ты под бурей устояла..

Благослови мой трудный перевал —
Ты щедростью меня не обделяла.
Я навсегда уйду от суеты,
От мелочей, что на пути толпятся.

Блесни же, песня, чувством высоты
И редкостным талантом
Удивляться.