Обсуждаемую подборку Сергея Волошина можно читать здесь>>

 

ПОЭЗИИ  СЕРДЕЧНОЙ ЛАБИРИНТЫ

                             (О стихах Сергея Волошина)

    Перебирая страницы нашей современной поэзии, невольно вспомнилось утверждение великого мыслителя и филолога минувшего века М.Бахтина в его статье «Искусство и ответственность»: «Легче творить, не отвечая за жизнь, и легче жить, не считаясь с искусством. … Должно быть чувство вины друг перед другом: поэт должен помнить, что в нашей жизни виновата его поэзия, а человек жизни пусть знает, что в бесплодности искусства виновата его нетребовательность и несерьезность его жизненных вопросов». Сказано веско и бескомпромиссно. Между тем я вовсе не ставлю перед собой задачу  дать универсальный  обзор публикаций поэтического цеха  ( проблема глобальна и трудоемка),  в котором, очевидно, зашкаливает в наше время не «самовыражение, а самопродвижение».  Передо мной стихотворная подборка, опубликованная на сайте, Сергея Волошина. Не скрою: речь пойдет не о «гармонии» (она, несомненно, есть в его поэзии), а о тех «несоразмерностях», симулякрах и нарративах, которыми страдает современная муза.  

  Но обратимся к тексту.  Если вести речь о состоянии лирического героя, – он испытывает острую ностальгию, диссонанс  мира, неразделенность чувства – есть о чем писать. Естественно и  желание сделать этот мир совершенным . И почему бы  не обратиться  к извечным романтическим образам, например, звезды, как тяготению человека к извечно высокому  и прекрасному, – что, конечно,  поэт  и делает: «Как хочется мечтать,/ Что будут по ночам смеяться звезды!» – метафора знакомая, но всё же подающая надежды  на своеобразность интерпретации.  В таком  контексте даже «помело» ведьмы  приобретает оригинальный «позитив».  Но вдруг эта заявка внезапно начинает гаситься продолжением мечты на уровне патентованного прозаизма: «И сволочи покинут общий чат» (читатель, включай мозги: просто так «общий чат» не возьмешь). И чем дальше   в текст, тем больше ощущаешь отторжение, а порою и недоумение: о чем  всё это? Оказывается до «смеющихся звезд» далеко, а «небесное пространство» вдруг ополчилось на героя, и здесь начинается иная «темпоральность», –  неистовый морок словесной конфигурации: «А HRы небес меня жаждут всё чаще захантить,/И захайтить меня хочет то, что колотит в груди». (Попробуй, разберись в тонких смыслах «захантить-захайтить). Но  поверим автору, что чувства  его на пределе ( «Буду выть в голосину и призраком бледным бродить»).  Он в состоянии перманентного стресса, потому как, именно, в таком состоянии в «прокрустово ложе» может укладываться всё подряд – эклектично и хаотично: «В душе увянут мхи в морях из тины./ В усталом взгляде вырастит торос./ И будут  люди блеять, как кретины,/ И складываться телкам на навоз». Эскапады этой «нечисти» не выходит из поля зрения автора, нарастает и множится: «… только те образа не святых, а милфушек и зумерш,/ Что нарциссы любуясь собой  в отражении вод,/ Выставляют себя на показ для потехи ублюдищ,/ Чтобы те подарили им дом и ковер-самолет». Представить два неоднозначных глагола  «увянут» и « вырастет»  («мхи в морях из тины» в душе и «торос»)  в одном ряду – суть неупорядоченности мысли,  потому как в тексте  их значение полярно.  (Впрочем , трудно представить и «мхи  в морях из тины» в человеческой душе: образ неразложим). Вероятнее всего,  и «торос», как ледяная глыба, спровоцировал  скабрезную рифму «навоз». Что же касается словесных конструкций «нарциссизма» и оного с ним, –  всё это выламывается из области поэзии.

     Между тем, создание напряженной атмосферы потребовало и введения «мира тварного», – что придавало  глубинный философский смысл русской классике (А.Пушкин «Бесы»,   Ф.Достоевский «Бесы», все творчество Н.Гоголя  с потаенным мифологическим подтекстом). В поэтическом мире Сергея Волошина  задействованы и ведьма в ступе, и чудища, и ловкий черт «в закрытом храме»,  и дьявол, «затаившийся  в мелочах». Но весьма  трудно объяснить, зачем лукавому дьяволу  «таиться в звуках бесполезно ржавой жести», бьющей в набат на ветру?  Далее его потаенные  действия   становятся более определенными:  он «прячется в простой, но лживой лести,/В игривом взгляде леди портовой». И как приговор всему дьявольскому: «Никто не воскресает в этом месте, / Зато растет крапивой и травой». Не берусь судить с позиций жизни, но из всего этого стихотворства поэзия вышла  «в осадок», в  словесный примитив дидактической  речи.  

   Разумеется,  психологическому напряжению необходим «отвод». Поэтический вектор переносит нас в замкнутое пространство, в котором возникает Она, та, кто, казалось, могла  бы «пересоздать» состояние лирического героя. Стихотворение «Фарфоровый блюз» в этом отношении весьма любопытно. Вероятнее всего, оно создавалось под знаком   поэзии великого А.Блока, его таинственной Незнакомки. Время внесло свои «поправки»  (ресторан-кафе, вино-брют…), но всё также герой у окна в переполненном зале, Она, как воображение чудного видения (чудовище – чудище), у А.Блока – более обобщенно («вино и страсть терзали жизнь мою»). Но кто не испытывал  очарования музой этого трагического мастера! Между тем в стихотворении неожиданно появляется фигура «официанта»,  подобно «черту», который «стервятником кружит», наблюдая ,  «как ты терзаешь жизнь мою,  «за пальчиками по меню». И невольно задаешься вопросам, как всё это ему удается: и кружить, и выполнять свою служебную работу, и «терзать», и следить «за пальчиками». Странная роль для официанта.  Но вот мы становимся свидетелями неожиданной,  почти водевильной, сцены: «Взорвалось всё и рухнуло пространство,/Я встал и пробиваясь сквозь мечи,/Возник перед тобой, как христианство,/Возникло перед ведьмою в ночи».  Но, как говорится, слава богу:  всё обошлось без крови.  Ведь такой   отчаянно-решительный  «катарсис», словно  воскресающий   амурное «откровение» в  «Черной шали» А.Пушкина ( «Не взвидел я света./Булат загремел../Погибла гречанка, погибла любовь!»)  . Эпилог неожиданно примиряющий: «Мы взяли по вину и говорили,/ Так вечность перед нами пала ниц». Заметим, при всей своей деликатности ,А.Блок  не стал бы  «брать по вину», – отверг бы такую словесную  «вольность».

    Но  согласимся с нашим поэтом: всё изменчиво и капризно в этом мире ( «Добро  кругом становится всё мельче»). И вот  уже в трагическом экстазе он шлет послания в «контексте»   космического времени: «Я пишу тебе смайлы, мемасы кидаю с Боратом… Я кричу тебе КАПСОМ… Проседает фреймрейт в голове по статистике фракса…  Ты – кусок пиксель-арта… Я кричу от любви кучей смайлов... /Но потом за собой вытираю любые следы.. И прошу из телеги ты снова себя не сливай».  Остановись, поэт: подобное мы уже проходили  в «машинной поэзии» 20-х годов минувшего века (В.Каменский,  В.Гастев, С.Кирсанов…). Всё кануло в лету: вспоминают лишь как курьез  эпохи. Разумеется, без новых слов не обойтись  поэзии (она – барометр времени). Речь идет о чрезмерной увлеченности, о превращении слова в своего рода ребус. И, конечно, не ясно, о какой «телеге» «себя не сливать» ведет речь  поэт с «субъектом» своей страсти  в наш век космических скоростей ?  

   Безусловно,  Сергей Волошин  мыслит глобально: взгляд  настойчиво тянется к  небесным  вершинам. Но что узрело там его причудливое око? «Я видел , как малина и клубника/ сплетались в небе сотнями фигур», но «кто-то» «черною мастикой» уничтожил всё это: «и больше нет  малины,  сердолика… и нет «обыденного Я». Из этих «неразложимых» образов можно усвоить  лишь одно: было хорошо, стало плохо. Но какова же судьба теперь этого  «обыденного» эго»?  Личность растворилась в огромном, универсальном пространстве, утратив свою человеческую индивидуальность: «Я –космос и покос на желтом поле,/ Я –  пламя, я –дороги в города,/ Я –травы, дождь и дремлющее море,/ Я – ток, что бьется в толстых проводах./,/Я –запад и восток, я – юг и север,/ Вселенная и пыль в больном глазу./ Я – просто я, и это тоже все мы/ На пике мира в центре и внизу». Всё это представить, не потонув в лабиринтах бескрайнего пространства,   весьма проблематично, потому как оценка такого  пространного обобщения   абстрактна. Когда поэт-шестидесятник» А. Вознесенский возглашал: «Я-Гойя! Я - горе! Я – голос повешенной бабы, чье тело, как колокол,  било над площадью голой!» – трагедия  становилась  судьбой поэта  и судьбой  всей страны. Образная мысль была понятна  и вызывала  сопереживание. У нашего современника  она не стала поэтической.  Представить себя всем перечисленным (впрочем, с таким же успехом «список» можно и продолжить) равносильно «нырнуть в вечность», растворив себя в безграничной Вселенной. Но хорошо это или плохо, –  вопрос  у поэта остается открытым.

    Ощущение от прочитанных страниц  весьма неоднозначное: есть несомненное чувство ритма,  интонации, композиционного «строя» и   пр., однако  «экспрессивность»  захлестывает мысль, делает её неуловимой  и растворимой, образ становится противоречивым , подменяется  риторизмом, прозаическими «фигурами» речи. Но дорогу «осилит идущий».  Поэзия – не только «езда в незнаемое», а стихи «не пишутся, – случаются» . Она – радость  открытий и обобщений,  титанический труд осознания. «Мучился, где подходящее слово взять» –  это уже В.Маяковский. Хорошо бы всё это усвоить.