Павел Малов

Крымский капкан

Книга 3

(Отрывок из романа-эпопеи «Громовы»)

Посвящается моему прадеду, Бойчевскому Ивану Леонтьевичу

«Всем ответственным работникам в казачьих районах... Необходимо, учитывая опыт гражданской войны с казачеством, признать единственно правильным самую беспощадную борьбу со всеми верхами казачества путём поголовного их истребления…»

Из директивы Оргбюро ЦК РКП(б) от 29 января 1919 года.

                                                                                   Я. М. Свердлов

1

Подъесаул Максим Громов и сотник Павел Бойчевский, уроженец хутора Каменнобродского, в составе сборной резервной сотни, наспех укомплектованной казаками различных полков бывшей Донской армии, частично эвакуированной в Крым из Новороссийска, были переброшены на усиление оборонительной линии Перекопа, или как его ещё называли – Турецкого вала. Хоть врангелевцы и расхваливали на все лады в газетах якобы неприступные позиции на Перекопе, этого «второго Вердена», глазам его случайных защитников предстало довольно печальное и жалкое зрелище. Прежде всего, ров перед Турецким валом, протяжённостью около одиннадцати вёрст, не был заполнен водой, как предполагалось вначале по плану, а представлял собой обыкновенное сухое русло несуществующей реки, вроде донской степной балки. По дну его протянуто несколько рядов ржавой колючей проволоки и всё. Никаких минных полей перед рвом не существовало в природе, тем более – долговременных бетонных сооружений, надолб, металлических ежей и прочих, предусмотренных в подобных случаях, фортификационных сооружений. Вал был земляной, запустелый, весь в пожухлом бурьяне и колючих кустарниках; местами зияли глубокие трещины, оползни и провалы. Ещё бы им не быть, если насыпали его местные татары и турки ещё во «времена Очаковские и покоренья Крыма», как писал Грибоедов в своей знаменитой комедии «Горе от ума».

На гребне вала вместо разрекламированных железо-бетонных капониров были наспех вырыты обыкновенные бревенчатые, покрытые толстым слоем земли, блиндажи, соединённые полузасыпанными всяким мусором и глиной траншеями. Подобных окопов было три линии. Кое-где в блиндажах устроены пулемётные точки, в которых помимо станковых «Максимов» встречались и обыкновенные, ручные пулемёты британского («Льюис») и греческого («Шоша», – они ещё назывались «Гладиатор») производства. Не везде существовала надёжная телефонная связь между оборонительными позициями и батареями тяжёлой артиллерии, располагавшимися в тылу. А о кораблях врангелевской черноморской эскадры и говорить нечего. Они должны были с дальних дистанций лупить из своих мощных дальнобойных орудий, как говорится – в белый свет как в копеечку. Визуально определяя цели на берегу во время предстоящего вскоре штурма укреплённых перекопских позиций белых красными подразделениями Фрунзе…

Стоя на самом гребне поросшего сухим разнотравьем Турецкого вала, Максим Громов, Павел Бойчевский, Семён Топорков, Афанасий Крутогоров и другие грушевцы из W-ского Донского казачьего полка, а с ними и Николай Медведев, прибившийся к группе земляков в Новороссийске, с кислыми лицами оглядывали с высоты неприглядную картину военной безалаберности, заброшенности и опустошения.

– Вот и докатилися мы с вами, господин Бойчевский, до самого крайнего краюшку, – тяжело вздохнув, промолвил подъесаул Максим Громов, обращаясь к земляку и родственнику. – Глаза б ни на что не глядели… И это прозывается оборона? Курам на смех. Её и ребятишки станичные в два счёта возьмут. Сам играл в такие крепостя снежные у детстве, на берегу Тузловки. Снежками с соседской детворой лупасили.

– Оборону, небось, не ребятня устраивала, – разочарованно почесал рукой за ухом сотник Павел Бойчевский. – Выходцы из Генерального штаба. Военные академии господа позаканчивали в Санкт-Петербурге. И на тебе – бурьяну по степям кругом – с головой… а понизу колючей проволоки намотано и всё, баста. Воюйте, казаче, как бог на душу положит, держите последний хвортпост.

Громов отошёл малость от группы нижних чинов, чтобы не слышали их крамольных речей, попросил у соратника закурить.

– Обрыдло уже всё, сотник, хуже горькой редьки. Бегаем по России, как зайцы. А красные напирают. У них, гляди, – сила! А у нас так, всякий сброд. Героев во времена корниловского Ледового похода в степях положили… Вы, случаем, не участвовали?

– Не пришлось, господин подъесаул, – вздохнул Бойчевский. – малость опоздал со вступлением, приехал в Новочеркасск, когда Алексеев армию в Ростов уже передислоцировал…

– Не повезло.

– Это смотря с какого боку глядеть, – не согласился Павел…

Казаки тоже перебрасывались словами. Весельчак Топорков, никогда не падавший духом, выскалил белые кипенные зубы.

– А чё, односумы, глядишь, офицерьё врангелевское и удержит Перекоп. У них флот, по берегу – пушки усякие; танки англицкие подойдут вскорости, гутарют. Аеропланы по небу кружат. Сила-силища. Во!

Николай Медведев, искоса глянув на станичника, недовольно сплюнул.

– Тебе, Сёмка, хоть мочись у глаза, а ты всё, – божья роса… На Дону были – там хоть хаты родные рядом, земля своя, не чужбина, а здесь – что? Да и куды бечь, ежели, к примеру – прижмуть?.. Позади – токмо воды прорва! Море Чёрное. Нет, хлопцы, не устоим тут без казачьей подмоги. Англичанам с французами мы не дюже надобные.

– Разговорчики, казак! – обернувшись, строго прикрикнул сотник Бойчевский. Упрекнул сердито. – Присягу давал? Вот и сполняй в чём клялся. А земля, она везде, брат, одна, хоть здесь, у Крыму, хоть на Донщине.

Впереди, со стороны позиций красных полчищ, раздался вдруг вверху неясный гул мотора. На горизонте показалась комариная точка приближающегося летательного аппарата. Она постепенно увеличивалась в размерах, пока кто-то из казаков тревожно не предостерёг остальных:

– Казаки, кажись, ероплан ихний, большевицкий летит. Гляди – из пулемёту как жахнет! Поливать зачнёт… Ховаемся скореича в укрытию.

Офицеры быстро метнулись в свой блиндаж, рядовые – в землянку. Вверху, в небе над их головами, громко протарахтел авиационный двигатель, откуда-то часто заухала батарея врангелевцев. Аэроплан в ответ, огрызаясь, зачастил из пулемёта. Земля задрожала от близких артиллерийских разрывов. С бревенчатого потолка блиндажа сыпанула ссохшаяся земля, пыль, мелкие камешки. Подъесаул Максим Громов сорвал с головы казачью фуражку, ладонью смахнул с неё пыль. Сотник Бойчевский, прищурив глаза, чертыхнулся:

– Чёрт, где же их хвалёная оборона? Красные, как к себе домой, через Перекоп в Крым зачастили. Фоторазведка, небось… Всю нашу горе-позицию прощупывают. Неужели нельзя пулемётов побольше подбросить? Может, побечь, пострелять по нему из винтовки?

– Не успеете, сотник, сидите, не рыпайтесь, – устало махнул рукой, весь в пылище, подъесаул Громов. Прокашлявшись тяжело, добавил: – Кто-нибудь из нижних чинов наверху, в траншее, остался? – пусть стреляет вдосталь. Авось и собьёт птаху со звёздами.

Когда аэроплан красных, резанув по врангелевским позициям горячей свинцовой струёй, пролетел мимо и стал, немного накреняясь на правое крыло, разворачиваться на второй заход, из казачьей землянки высыпало в окоп полдюжины стрелков с кавалерийскими карабинами. Прижавшись к земляному брустверу, стали старательно целить в заходящую для повторной атаки крылатую машину. Топорков выстрелил первым, но промахнулся. Уверенно зачастили винтовки остальных казаков. Самолёт приближался, готовый снова начать пальбу из пулемёта. Кто-то из метких стрелков, наверное, заядлый охотник, сноровисто влепил несколько пуль прямо в двигатель большевицкого аэроплана. Тот смрадно задымился, машина тут же косо пошла на снижение. Казаки обрадовались, в несколько лужёных глоток заорали «ура», стали бить в подстреленную крылатую машину чаще. Аэроплан объяло оранжево-красным пламенем, он вспыхнул, как факел, и, снизившись до предела, упал далеко в море.

* * *

В начале ноября на улице сильно похолодало, температура воздуха при сильном, пронизывающем до костей ветре доходила до минус 12-ти градусов по Цельсию. Казаки резервной сотни Максима Громова, оборонявшие Перекоп, стали топить в землянках буржуйки. Почти каждый день на позициях вспыхивали яростные ружейные и пулемётные перестрелки с красными бойцами Фрунзе. Под вечер они небольшими группами старались подобраться поближе к укреплениям врангелевцев, затевали отчаянную винтовочную дуэль, засекали огневые точки противника, наносили на свои топографические карты. Подъесаул Громов отдал строгий приказ своим пулемётчикам на провокационный огонь противника не отвечать, скрывать до поры свои пулемётные гнёзда.

На усиление сотни Максима Громова, прислали сводную роту разбитого во время Улагаевского десанта на Кубань алексеевского «цветного» полка. Командовал подразделением полковник Пётр Григорьевич Бузун, дворянин, уроженец Кубанской области, станицы Новодонецкой. Самое примечательное, что службу с ним вместе несла и его симпатичная супруга, Ванда Иосифовна, – фактически была его бессменным адъютантом. Полковнику было лет тридцать, жене не больше двадцати. Оба принимали активное участие в первом Кубанском (Корниловском) походе. Это была воистину легендарная пара в истории белого движения.

Алексеевцы носили фуражки с синим околышем и белой тульей и ещё со времён знаменитого корниловского «Ледяного» похода славились отчаянной, бесшабашной храбростью. Громов считал за честь служить вместе с такими людьми.

Бузун с женой вдвоём заняли отдельную землянку, часто заглядывали в гости к казачьим офицерам. Ванда, подобно генералу Врангелю, в походах не расставалась с кубанской казачьей черкеской тёмно-синего цвета, на поясе – традиционный горский кинжал в серебряных узорчатых ножнах. Волосы короткие, убранные под лихую, белой овчины, кубанку, на левом рукаве – угловой алексеевский шеврон с цветами государственного имперского флага, на груди – солдатский Георгиевский крест 4-й степени, Георгиевская медаль. По воинскому званию – ефрейтор.

Максиму Громову втайне нравилась бойкая, красивая казачка. Но о том, чтобы позволить себе как-либо проявить это чувство не могло быть и речи. Жена собрата офицера – святое! Это самое… – исключено. Максим и думать боялся на эту тему. Так, если только малость помечтать в редкие минуты отдыха.

Офицеры позволяли себе немного расслабиться, выпить за ужином по чарке-другой казачьей горилки. Причём Ванда Иосифовна и тут ничуть не уступала геройскому супругу: пила наравне с ним, не пьянея.

У неё было смугловатое, кавказской мужественной красоты лицо, чуть зауженные, как будто прищуренные, чёрные глаза. Выражение лица решительное, готовое к немедленному отпору. Ясно, что такая за словом в карман никогда не полезет, да и от пуль на передовой прятаться не станет. Свидетельство тому – четыре ранения.

Подъесаул, на правах хозяина, всегда первым завязывал уважительный разговор. Его интересовали и притягивали к себе подобные полковнику Бузуну неординарные, непохожие на других личности. А что полковник Пётр Бузун – личность в прямом смысле этого слова, сомнений у Громова не возникало. Даже свою жену, Анфису, он невольно приравнивал к геройской спутнице жизни командира алексеевцев. Да где она теперь, его Анфиса?.. Зато казачка Ванда – вот она, сидит напротив рядом с Петром, верным супругом. Рукой можно до плеча дотянуться, дружески пожать тёплую узкую ладонь.

Любимой застольной песней семейной пары алексеевцев был строевой марш Алексеевского пехотного полка. Они часто её исполняли на два голоса в тёплой компании:

Пусть свищут пули, льётся кровь,

Пусть смерть несут гранаты, –

Мы смело двинемся вперёд,

Мы – русские солдаты!

В нас дух отцов-богатырей,

И наше дело – право.

Сумеем честь мы защитить

И умереть со славой.

Вот и сейчас лихо затянули, после пары стаканчиков горькой, хорошо закусив… Хозяева землянки, донцы, с волнением слушали патриотические напевы, берущее за душу исполнение а капелла.

Написан марш в 1915 году, в самый разгар Второй Отечественной. Автор слов и музыки – штабс-капитан Иван Новгород-Северский. Первоначально была популярной среди гимназистов и студентов, с 1918 года стала гимном Алексеевских частей Добровольческой армии…

Испытывал некий интерес к Ванде Иосифовне и сотник Бойчевский. Ничего удивительного, ведь на войне, где видят женщин весьма редко, если не считать сестёр милосердия, внимания которых всё равно не хватает на всех офицеров-окопников, встреча с каждой женщиной – праздник! Павел невольно вспомнил события почти трёхлетней давности, когда он в середине декабря семнадцатого года намеревался вступить в Добровольческую армию Алексеева. Генерал был ещё живой. Набирал офицеров в Новочеркасске. Бойчевский, прибыв в Ростов с Румынского фронта, случайно познакомился на Пушкинской улице с юной гимназисткой, поэтессой Ниной Иосифовной Гербстман. Были похороны погибших гимназистов, партизан-алексеевцев. И вот опять – Иосифовна, и опять – отважные алексеевцы… Прямо какие-то мистические совпадения! Видимо, неспроста?

Между тем, подъесаул Громов о чём-то с жаром разговаривал с Бузуном. Павел прислушался.

– Можете со мною не соглашаться, господин подъесаул, но героическое белое движение в России потерпело полный провал, – авторитетно заявлял полковник Бузун. – В этом я окончательно убедился после неудачного десанта на Кубань отряда генерала Улагая в августе этого года. Мы с Вандой – активные участники этой плачевной попытки снова поднять на борьбу с большевиками наше многострадальное кубанское казачество. Мой алексеевский пехотный полк в полном составе входил в сводную пехотную дивизию генерала Казановича – соратника Улагая. Мы дрались отчаянно, понесли большие потери, но ничего не вышло! Кубань нас не приняла и не поддержала, казаки нас предали.

– Вы совсем уже пали духом, господин полковник, – горячо возражал ему Максим Громов, посматривая то на Бузуна, то на Ванду. – Пётр Николаевич Врангель – талантливый полководец и умелый политик. Посмотрите, как воспрянул под его мудрым руководством захудалый Крым… Я больше чем уверен, – Врангель превратит полуостров в настоящее русское государство, в независимую от большевиков демократическую русскую республику…

– Да-да, мы это уже слыхали, – перебивая подъесаула, вставил колкую реплику Пётр Бузун. – И не просто в республику, а в Новороссию. Заключит перемирие с Лениным и Троцким, обратится за помощью к Пилсудскому и генералу Маннергейму на севере…

Максим Громов смешался, не зная, что возразить.

– Зря острите, полковник… Неудачная попытка открыть новый белогвардейский фронт на Кубани ещё ничего не доказывает… Ну не получилось с десантом, ну не поддержали Улагая кубанцы. Не беда! Значит ещё не пришло время… малость поторопились с десантом. Ничего страшного. Не вышло в этот раз, глядишь, повезёт в следующий. Главное, Пётр Григорьевич, не терять веру в нашу окончательную Викторию! Мы всё одно победим… Во всяком случае, здесь, на полуострове мы в полной безопасности. Вспомните, сколько Крымское татарское ханство просуществовало? Несколько столетий. Вот то-то же!

Ванда, не без интереса присматривалась к Павлу Бойчевскому, в конце-концов не стерпела и затронула смущённого молодого мужчину вопросом:

– Вижу, что-то вы заскучали, бравый наш сотник, от умнячих разговоров начальников? Не пора ли опять вспрыснуть… за знакомство, а?.. Поухаживаете за дамой? – казачка красиво улыбнулась краешком рта, подставляя небольшую мерку.

Бойчевский налил всем горилки, которой регулярно снабжали казаки их сотни. Пётр Бузун с внутренним удивлением взглянул на супругу, та звонко чокнулась с Павлом стопочкой, затем, со всеми остальными. Выпила, даже не скривившись, неторопливо взяла со стола, ломтик сала.

Полковник Бузун с Громовым снова горячо заговорили, продолжив начатую тему. Обсуждали детали кубанского десанта Улагая, отмечали положительные и отрицательные моменты военной операции.

Павел чувствовал, что постепенно начинает хмелеть. Встал с лавки, невольно качнувшись, ухватился за край деревянного стола.

– Выйду на час на свежий воздух, что-то сморило меня тут, братцы. – Как бы извиняясь, сказал он, и направился к выходу.

Через немного времени вышла из блиндажа Ванда. Бойчевский курил, тяжело привалясь плечом к осыпающейся мелкими комочками глины стене окопа. По проходу то и дело сновали туда-сюда казаки их сотни и солдаты из роты алексеевцев Бузуна. На Павла с Вандой почти не обращали внимания. Он снова внимательно, изучающе впился горящими огнём глазами в лицо молодой казачки.

– Почто глядишь, казак удалой? Где свою удаль посеял? – с намёком обратилась к нему молодка в военной казачьей форме.

– Красивая ты, Ванда, вот что! – смело глядя ей в глаза, брякнул ни с того ни с сего Павел.

– Ты тоже ничего, сотник! Средней паршивости, – пошутила та.

– Да вот, жалею, – на брудершафт с тобою не выпил. А хотелось, знаешь… покель вспопашился…

– Знаю, казак, – так в чём же загвоздка? пойдём, выпьем, – заулыбалась она. – Мужа-то не испугаешься? Он у меня ревнивый…

– Так можно и зараз, – брякнул Бойчевский и подмигнул многозначительно, – покуда никто не видит.

– А пить-то что?

– Можно и так, без выпивки.

Казачка, смутившись, промолчала, и Бойчевский, набравшись наглости, решил: «Была не была!» Жадно обхватил плечи женщины, крепко прижал к себе, запрокинув её голову назад так, что свалилась на дно окопа её кубанка. В ту же минуту губы его ожёг страстный, жадный и искренний поцелуй Ванды. Длился он долго и мучительно, словно молодые не могли насытиться друг другом, как в пустыне, взахлёб пили запретную, но сладкую до безумного головокружения воду…

2

К началу ноября военное противостояние частей Красной Армии во главе с Фрунзе и белогвардейцев генерала Врангеля, засевших в Крыму, заметно усилилось. Большевики подтянули все имеющиеся резервы и фронтовые воинские подразделения, в том числе с Польского фронта, заключили временный союз с батькой Махно и, создав подавляющее превосходство в силах, приступили к операции по овладению Перекопом.

Группировка красных войск Южного фронта, вместе с махновским корпусом Каретника, насчитывала более ста сорока тысяч штыков, сорок тысяч сабель, девятьсот восемьдесят пять артиллерийских орудий, четыре тысячи четыреста тридцать пять пулемётов, включая двести махновских пулемётных тачанок, пятьдесят семь бронеавтомобилей, семнадцать бронепоездов и сорок пять аэропланов.

Силы Русской армии генарала Врангеля были не столь велики: более сорок одной тысячи солдат и офицеров, из которых около шести тысяч были брошены на борьбу с партизанами Крымской повстанческой армии, так называемыми «зелёными», которых возглавлял известный анархист Алексей Васильевич Мокроусов, а также – на охрану военных объектов и коммуникаций. В результате, в составе группировки в северной части полуострова имелось всего двадцать три тысячи штыков, до двенадцати тысяч сабель, двести тринадцать артиллерийских орудий, сорок пять английских танков, включая несколько русских бронеавтомобилей, четырнадцать бронепоездов и сорок два аэроплана.

Решительный штурм Перекопа начался в ночь на 3 ноября. На участок Турецкого вала, обороняемый сводной сотней подъесаула Максима Громова, из штаба группировки пришло телефонное сообщение об активизации войск противника. Вскоре поступила команда готовиться к отражению возможной атаки красных. Максим Громов тут же послал сотника Бойчевского на позиции, велел передать приказ, всему личному составу срочно покинуть окопы и спрятаться в землянках и блиндажах. Предстояло ожидать от красных скорой артиллерийской подготовки.

Вскоре всё вокруг загрохотало от близких разрывов снарядов тяжёлой артиллерии. Налёт был настолько мощным, что все, кто находился в прочном командирском блиндаже в четыре наката на время оглохли. Пыль заполнила всё помещение, сверху на головы людей сыпалась высохшая глина и древесная труха. Кто-то из казаков тяжело закашлял, кто-то выругался, посылая проклятья на головы красным канонирам. Артиллерийские батареи врангелевцев в свою очередь ответно ударили по позициям красных войск. Канонада над головами обитателей командирского блиндажа заметно усилилась. Шла настоящая артиллерийская дуэль. Чтобы что-то услышать, казаки переговаривались криками. Максим, отдавая срочные приказы, орал их в самое ухо своему заместителю, сотнику Бойчевскому, адъютанту и ординарцам. Утро словно превратилось в ад, в преисподнюю, из которой, казалось, нет больше выхода.

Огонь взбесившихся красных батарей постепенно стал перемещаться в тыл врангелевской глухой обороны. На линии соприкосновения противных сторон заметно успокаивалось, земля всё реже взметалась вверх, всё реже грохали на казачьих позициях режущие слух разрывы. У людей гудело в ушах, дрожали едва не полопавшиеся барабанные перепонки. Наконец, возможно стало говорить без крика. Максим через расторопного ординарца отдал приказ казакам занять линию обороны, изготовить к огню пулемёты. Ординарец, светловолосый, опытный усач-фронтовик в запылённом, грязнючем металлическом шлеме французского производства, глубоко напяленном поверх форменной казачьей фуражки, помчался выполнять поручение. Максим набожно перекрестился, почему-то по старообрядчески, двумя замусоленными перстами, вытащил из внутреннего кармана русского форменного кителя небольшую складную иконку Иисуса Христа, внутри которой была небольшая, паспортного формата фотография жены, Анфисы, поцеловал изображение божьего сына и дорогой, ненаглядной супруги трижды. Прочитал про себя, по памяти, «Отче наш». Сказал уже без крика, спокойным голосом Павлу Бойчевскому:

– Зараз на приступ пойдут краснопузые, мать их в душу… Готов, Павло? Не дрейфишь?

– К смерти я, Максим Прохорович, завсегда готовый! На то и присягал государю императору, царство ему небесное, и матке-России, – с пафосом, но искренне ответил сотник.

– О смертушке не поминай, брат! О победе токмо, – поморщился, отвечая, Громов. – Должны отбиться от окаянных… Как думаешь, отобьёмся?

– Выстоим, командир! Иначе никак… Отсель пути больше нема никуда. Токмо и остаётся: победа или смерть!

Казачьи офицеры, наспех отряхнув руками запылённую форму и амуницию, выхватив из кобуры револьверы, направились к выходу из блиндажа. На улице уже прекратились разрывы, перестали летать шальные осколки, только взвизгивали то здесь, то там красноармейские пули. Со стороны красных, позиции которых перед Перекопом неясно виднелись в смутной предрассветной темени, вдруг ударило несколько десятков мощных прожекторов, ослепив на мгновение Максима и Павла. Они разом зажмурили глаза и, прижались к земляным стенкам окопов. Казаки их сотни уже заняли свои места, ловя на прицел винтовок кого-то там, далеко впереди, откуда должны были вот-вот показаться густые цепи атакующей вражеской пехоты.

Мимо, задевая плечами стенки траншеи, двое пехотинцев-санитаров пронесли носилки с раненым или убитым казаком, укрытым с головой шинелью. Рядом поспешала, то и дело поправляя сползающую с тела казака шинель, молодая, симпатичная сестра милосердия с белой повязкой с жирным красным крестом на рукаве шинели. В белой косынке с таким же кровяным крестом на голове. Давно не общавшийся с женщинами, Максим Громов невольно залюбовался сестричкой, сладко замер, представив её обнажённой, подумал, что неплохо бы сходить к ней после боя в медсанбат, познакомиться поближе. Или с кем-нибудь из её подружек.

Павел Бойчевский подумал о другом, затронув проходивших санитаров, поинтересовался:

– Хлопцы, постойте малость! Раненый или убитый?

– Живой, ваше благородие, подранили малость паренька красные, а так ничего, – не останавливаясь, бросил на ходу один из санитаров.

– Сестра, казак вроде? Не из нашей ли сотни? Дай поглядеть, – не отставал сотник.

– Казак, так и есть, – кивнула головой женщина в белой косынке. – Глядите, точно ваш. – Она приоткрыла запылённую шинель. Глазам Бойчевского предстал Афанасий Крутогоров, молодой казачок из их сборной сотни.

– Господин подъесаул, ваш никак, одностаничник, говорю, грушевский, – сообщил Громову Павел.

Максим быстро обернулся, запоздало крикнул вслед сестре милосердия:

– Тяжёлый?

– Ранение не тяжкое, в плечо, осколочное, но крови потерял богато, – с акцентом на «о» прокричала, уходя, женщина.

По всей линии передовых укреплений белых захлопали винтовочные и пистолетные выстрелы, зажужжали, как шмели, пули над измятыми форменными фуражками казаков, над лохматыми овчинными папахами, над исцарапанными металлическими шлемами, оставшимися на крымских военных складах ещё со времён Первой мировой войны…

Перекоп войска генерала Слащёва не удержали. Отбив все атаки большевиков, узнали вдруг из сообщения по радиосвязи, что ударная группа 6-й армии красных и корпус махновского атамана Семёна Каретникова успешно форсировали Сиваш и двинулись в тыл Перекопской группировки белых. После ожесточённых боёв на Турецком валу, куда Фрунзе вновь бросил свои дивизии во фронтальную атаку, белые свои окопы удержали. Но чтобы избежать окружения, вынуждены были оставить Перекоп и отступить к Юшуньским позициям. Здесь закрепилась Корниловская дивизия. Остальные мелкие подразделения белых, в том числе донская казачья сотня подъесаула Максима Громова и рота алексеевцев полковника Петра Бузуна последовали дальше на юг, в сторону Симферополя.

В победу никто уже не верил, хотели только скорее добраться до Севастопольского порта и погрузиться на какой-нибудь пароход. Сотник Павел Бойчевский уже почти в открытую приударял за супругой Бузуна Вандой. Полковник прекрасно понимал что происходит, видел своими глазами и бешено ревновал. Глядя на всё это, Максим Громов только осуждающе покачивал головой и чувствовал, что добром этот полевой роман не закончится.

В Симферополе случайно наткнулись на штаб генерала Май-Маевского, временно присоединились к его воинской части. Май-Маевский был хмур, неразговорчив, апатичен, с вновь прибывшими казачьими офицерами Бузуном, Громовым, Бойчевским разговаривал без интереса, не покидая салона авто. Речь в основном шла о постановке на довольствие личного состава сотни и роты алексеевцев. Казачьему вахмистру и ротному старшине алексеевцев велено было сдать начальнику снабжения продовольственные аттестаты. Бузун попросил у генерала запас гранат и патронов для винтовок и пулемётов. Май-Маевский распорядился своим штабным, чтобы сейчас же выписали. После краткой деловой беседы генерал вышел из автомобиля, размял затёкшие ноги в блестящих хромовых сапогах. Походил туда-сюда по двору штаба. Попросил у адъютанта чёрную сапожную ваксу и щётку, аккуратно почистил и без того безупречно сияющие офицерские сапоги. Закрыл баночку, вернул вместе со щёткой расторопному адъютанту. Достал из глубокого кармана светло-серой, голубоватого оттенка, генеральской шинели золотой портсигар, закурил дорогую папиросу. Задумчиво выкурил её, сразу же полез за второй. Прошёл за конюшню в сад, обильно засаженный южными фруктовыми деревьями. Вскоре оттуда раздался громкий пистолетный выстрел… В этот же вечер, когда полковник Бузун был занят разговором со следователем, выяснявшим все детали самоубийства генерала Май-Маевского, Павел Бойчевский пригласил Ванду Иосифовну в небольшой уютный ресторанчик на ужин. Казачка пошла в своём повседневном, боевом кавказском костюме с кинжалом на поясе. Другой одежды у неё не было. Редкие посетители должно быть принимали её за юношу, тем более, белую овчинную кубанку она не снимала, низко надвинув её на глаза.

Павел сделал заказ официанту, заказал себе французский коньяк, осведомился у подруги, что она будет пить?

– То же, что и ты, милый, – ласково, с обворожительной улыбкой, ответила Ванда Иосифовна.

Павел внутренне помертвел от её слов, поняв вдруг, что она его любит! Но что делать дальше совершенно не знал. Что вообще делают в подобных случаях господа офицеры? Уводят любимую от мужа… Но куда? От службы никуда не денешься. Открываются обманутому мужу? Расставляют все точки над «и»… Ну и что это даст? Ванда тоже на службе, Пётр Бузун – её непосредственный командир, и никуда она от него не денется. Да, тяжёлый случай. Павел решил плыть по течению, авось кривая куда-либо выведет…

Официант быстро принёс заказ, аккуратно всё расставил на столике, осведомился, не нужно ли свечу… Для более романтичного, интимного настроения. Ванда, встрепенувшись, как будто её встряхнули за плечо, пожелала свечу. Да-да, именно свечу… и ничего больше. Человек принёс и, галантно поклонившись, пожелав загадочной паре приятного вечера, удалился.

– Павел, у тебя красивое, очень необычное имя, – отпив немного от налитой рюмки, произнесла женщина. – Кто тебя так назвал и в честь кого?

– Мама, в честь всем известного апостола… Мне не очень нравится. Я бы предпочёл – в честь Побенодосца… Георгием.

– Нет, лучше Павел, мне так нравится лучше, – сказала она, смело глядя в его глаза.

– Но у мужа тоже библейское имя, и тоже апостольское, – заметил Бойчевский. Налил себе полную рюмку коньяка, добавил в полупустую рюмку дамы.

– Пётр?.. – смутилась отчего-то Ванда. – Что ж, тоже неплохо. Но – до поры до времени…

– И время, видимо, подошло… – смело намекнул кавалер, поднимая рюмку и слегка касаясь края рюмки женщины.

Они выпили, принялись за еду. Ванда то и дело поглядывала на ухажёра. Каждый взгляд её говорил о многом. Она как бы гипнотизировала его своим невидимым магнетизмом, повергала в смущение доброй, многообещающей улыбкой. Павел ел, совершенно не чувствуя вкуса блюда, машинально, потому что ела она. Потому что принесли заказ, и с ним нужно было что-то делать. Все мысли, устремления, желания были обращены только на неё. Как будто не действовал даже коньяк. Разве что взбадривал, разжигал кровь, воспалял и без того воспалённое воображение. Перед ним была женщина, которую он страстно любил и не менее страстно хотел. Уже были преодолены почти все условности и преграды. Разговаривая, женщина то и дело, не замечая этого, накалывала пищу в тарелке любовника. Заприметив, он делал так же. Они были как муж и жена, хотя кроме любовных поцелуев и дружеских объятий ничего между ними не было. Они не пили ещё даже на брудершафт!

Вспомнив о таком законном и нехитром способе, чтобы поцеловать любимую женщину, сотник призрачно намекнул:

– Ванда, давай, наконец, выпьем с тобой по-нашему, по офицерски!

– Интересно… – с намёком заметила казачка. Застыла в ожидании, скромно опустив глаза.

– На брудершафт, милая! – нежно обнял её сотник и несильно потянул к себе.

Ванда подалась, покорно погружаясь в его объятия. Скрестив руки кольцами, они выпили налитый в рюмки коньяк. На них никто не обращал внимания, все были заняты своим. Пламя свечи, не дрогнув, продолжало гореть в полутёмном помещении, придавая больше желанного уюта ужинающим. Губы их, ещё влажные от коньяка, неожиданно быстро прижались друг к другу, уста встретились, глаза прикрылись сами собой. Павел почувствовал внеземное, почти божественное наслаждение. Нельзя было дышать полной грудью, оторваться от её рта. Хотелось, чтобы мгновение любовного слияния длилось и длилось. «О Боже, я – в Раю!» – мелькнуло в голове у Павла.

– Любимый, я лечу на небо, – оторвавшись от любовника, как ныряльщица в глубину – вынырнув, – шепнула ему Ванда.

Они тут же встали, Бойчевский, поискав глазами, увидел молодого официанта, которому делал заказ. Поманил пальцем.

– Чего изволите, господа? – подскочил тот.

– Расплатиться, дорогой, – полез за деньгами Павел. – Сколько с нас и поскорей!

Официант назвал сумму. Сотник, не пересчитывая, швырнул купюры ему на поднос.

– Возьми, друг, сдачи не нужно! И вот ещё что… – Бойчевский слегка смутился. – Где тут у вас поблизости какой-нибудь отель или гостиница, или что-нибудь в этом роде… Нумера, что ли?

Молодой человек, всё прекрасно понимая, услужливо назвал несколько адресов.

Павел Бойчевский не стал дожидаться извозчика, по купечески, широким жестом нанял проезжавшее мимо авто.

– Мне кажется, что мы оба враз посходили с ума, – засмеялась ему в лицо Ванда. – Завтра Пётр меня просто убьёт! Но я не жалею… С тобой – хоть к Богу, хоть к дьяволу.

– Молчи, дорогая! Положись на меня, – обнимая и целуя прямо в авто, при водителе, захлёбываясь словами, шептал Бойчевский…

Утром они с Вандой, как ни в чём не бывало прибыли в расположение своих частей.

– Где ты была, стерва?! – не сдерживая свой справедливый гнев, крикнул Пётр Бузун и, сжав кулаки, бросился на супругу. Перед ним тут же вырос сотник Бойчевский. Они сцепились сразу же – мёртвой хваткой, завертелись, заработали кулаками, отвешивая друг другу тяжеловесные удары. Ванда, в негодовании вскрикнув, бросилась на защиту Павла. Поспешил разнять сцепившихся соперников подъесаул Громов. Вдвоём с Вандой им удалось оторвать разгорячённого Бузуна от Бойчевского. Он, отхаркиваясь кровью, крикнул своей любимой:

– Ванда, пошли отсель, неча… Бросай его, выходи за меня замуж!

– Пошли, пошли, сотник, – тащил его в сторону Максим Громов. – Посля поговорите, на трезвую голову. И полковник малость охолонится. Жена ведь она ему как-никак по церковному закону. Венчанные они с Вандой, а это, брат, не шутейно…

3

Расставшись в Симферополе с полковником Петром Бузуном и его ротой, Подъесаул Максим Громов, Павел Бойчевский, Семён Топорков, Николай Медведев и остальные казаки сводной донской сотни отходили в составе первой группы Русской армии к Севастополю. Всё было кончено, сплошной линии обороны в Крыму больше не существовало. Подразделения белых войск рассыпались, и в одиночку устремились к морским портам на южном и восточном побережье полуострова. Туда же со скрипом потянулись растянувшиеся на много вёрст огромные обозы беженцев, медицинские фуры с ранеными и больными, многочисленные интендантские повозки. По степным шляхам нещадно пылили быстроходные бронеавтомобили и юркие штабные авто. Тихоходные танки, похожие на металлических жуков, ползли вдоль дорог, прямо по целине, подминая под свои гусеницы встреченные на пути у крымских сёл поспевающие виноградники. Артиллерия больше не прикрывала арьергардные части, а, спешно снявшись с передков, проворно поспевала за беженцами…

Казаки сотни подъесаула Громова ехали хмурые, растерявшие уверенность в благополучном исходе начатого дела. Коней не поторапливали, лениво шевелили поводьями. Изредка переругивались, переговаривались между собой о всяком, смеха и всегдашних шуток не слышалось. Всё было покрыто мрачным пологом не понимания, проникнуто духом отверженных, хранило печать печали и обречённости.

Сотник Бойчевский жадно курил одну папиросу за другой, швыряя обуглившиеся бумажные гильзы под копыта уставшего коня на утрамбованную грунтовку. Подъесаул Громов поравнялся с ним, кивнул головой на окружавшую их лавинную массу пеших и конных ратников.

– Слышь, Павло, что гутарю… Драпаем, никак! И где последняя остановка будет? А?.. Не ведаешь? Вот и я тоже не знаю… Скидывается на библейский исход иудеев из Египту. Нет?

– Похоже, – согласно кивнул сотник. – Токмо генерал Врангель не очень на роль Моисея годится. А так, всё один к одному. Как под копирку.

Казаки, услышав их разговор, заулыбались. Семён Топорков шутливо подмигнул своим:

– Вот, нас уже в иудеев господа офицеры поверстали. – Обратился к следовавшему неподалёку земляку Медведеву. – Чуешь, атаманец, об чём глас? Как по твоему?

– Разумею я, Сёмка, одно: поганое дело повсюду, знать, зачинается. Были мы ранее защитниками отечества, а нонче – бродячие путешественники. Бредём по степу не знамо куды… Позади – смерть с косою вострой. Впереди – усё как в тумане. Куды податься? – не ведомо. На самом краю света мы зараз. Вот и решай…

К полудню наткнулись на брошенную интендантскую повозку с лопнувшей задней осью и отломанным колесом. Сиротливо приткнулась она сбоку дороги, лошадей не было. В тени, на высохшей от печной жарищи, потрескавшейся каменистой земле, сидя дремал часовой. Завидев казаков, проворно вскочил на ноги, взял на изготовку винтовку с примкнутым четырёхгранным штыком.

– Ты кто таков есть? – поинтересовались казаки.

– Давай, служивые, мимо! Не положено мне по Уставу с вами болтать, – сердито гаркнул солдат в отличительной чёрной форме именного корниловского полка.

– Что охраняешь, солдат? – попытался продолжить расспросы Семён Топорков. – Небось, ценный какой груз? Жратва есть? Водка? – Казак тронул коня, намереваясь подъехать к часовому поближе.

Тот угрожающе клацнул затвором, досылая патрон в патронник.

– Не подходь, стой где стоишь, – раздражённо прокричал, потрясая винтовкой. – Без разводящего или начальника караула никто подходить не вправе. Ещё хоть один шаг и стреляю на поражение! Чуешь?

– Вот проклятый служака, – удивлённо бросил Топорков. Принялся вразумлять корниловца. – Пойми ты, голова садовая, – красные на носу! Наша сводная сотня – последняя. Кидай к чертям свой пост и беги в Севастополь, не то на последний пароход опоздаешь. А припасы твои складские мы зараз на всех подуваним и с богом в Туретчину поплывём. Надо же нам на первых порах чем-то питаться.

– Стой, стрелять буду! – не уступал упорный часовой. – Красные, не красные… Меня токмо разводящий и начкар с поста снять могут. А от красных отстреливаться буду, покель патронов хватит!

– Так убьют ведь? – встрял в разговор Николай Медведев.

– Я присягу принимал родину защищать, – горделиво сказал часовой. – Убьют так убьют! Богу, значит, угодно. А вы драпаете! Не дело так воевать. Ещё казаками числитесь… Где ваша казачья честь? Где удаль?.. Бежите поперёд коней, вояки! Тьфу, смотреть тошно.

– А ты не гляди, часовой, сделай видимость, будто ничего не видел, – посоветовал Сёмка Топорков. – А то ведь мы народ упёртый, не отступимся. Сам гутаришь – казаки!

– Изыди, сатана! Не искушай! Ничего у тебя не выйдет, – стоял на своём упрямый корниловец. – Ещё хоть шаг уперёд сделаешь, – пальну так и знай! А я стрелок меткий, с трёх аршин не промахнусь.

Сотнику Бойчевскому надоело выслушивать все эти пустые препирательства. После мордобития с полковником Бузуном и расставания с Вандой настроения у него не было. С плечистым, сильным Бузуном он не справился, Ванду потерял навеки. Хотелось водки, завить горе верёвочкой, но её не было. А этот стоит тут, как огородное пугало, с винтарём. Пужает фронтового казачьего офицера. Мужлан-лапотник, хоть и корниловец. Испугал голую бабу – ёжиком!

Не соображая, что делает, сотник быстро выхватил из деревянной коробки маузер, который купил недавно в селе у одного крымского-татарина, барыги, на барахолке, сбоку, почти не целясь, всадил несколько пуль в висок часового. Тот со стоном повалился на дорогу, бесполезная уже винтовка отлетела далеко в сторону.

– Бери, казаки, всё, что душа пожелает! Конец войне! – с пафосом крикнул подчинённым станичникам. Те с недоумением, ничего не понимая, смотрели то на сотника с дымящимся маузером в руке, то на истекающего кровью, убитого пехотинца.

– Зачем же так-то, ваше благородие? – укоризненно проговорил Николай Медведев, атаманец. – Он же наш, не красный! За что вы его?.. Прав он был, потому как – на посту! Он Устав соблюдал и присягу. А вы его…

– Казак, тебя не поймёшь, – устало пожал плечами Бойчевский. – То лаетесь почём зря, то жалеете… Сами ж хотели табаку, хлеба и водочки. Берите вон теперь – всё ваше!

4

Полуденное ноябрьское солнце скупо освещало один из осиротевших после недавней эвакуации причалов Севастопольской бухты. Подъесаул Максим Громов и сотник Павел Бойчевский с уцелевшими в сотне казаками по походному располагались на верхней палубе парохода, уплывающего из брошенного частями Русской армии, поверженного белого Крыма. На молу не было ни одного человека, в гавани ни одного военного или гражданского судна. На пристани тут и там валялись брошенные в спешке винтовки, револьверы, сабли, патронташи, фуражки, офицерские портупеи и прочая военная амуниция. Они больше никому были не нужны и наглядно свидетельствовали о полнейшем провале белого движения, о том, что в Крыму, на последнем клочке русской императорской России наступает новая эпоха. Перевёрнута последняя страница богатой на исторические события летописи тысячелетнего русского государства, исход всего старого и отжившего за рубежи обновлённого государства полностью завершён.

            Сегодня, 14 ноября 1920 года, последние корабли белогвардейского флота и вспомогательных судов Франции и Великобритании оставили бухты Керчи и Севастополя. Генералу Врангелю удалось эвакуировать на 126 кораблях с крымского полуострова более 145 тысяч человек, из них около пяти тысяч раненых и больных. Из России эвакуировали 15 тысяч казаков, 12 тысяч офицеров, 4-5 тысяч солдат регулярных частей, более 30 тысяч офицеров и чиновников тыловых учреждений, 10 тысяч юнкеров и более 100 тысяч гражданских лиц. Сам генерал Пётр Врангель последним покинул Крым на крейсере «Генерал Корнилов».

Эвакуация проходила хоть и спешно, но организованно, в полном порядке. Подъесаул Максим Громов с казаками своего подразделения, до конца сдерживавшие на окраине Севастополя прорывавшиеся в порт войска Фрунзе, пристроились к длиннющей очереди последними. Как раз это был единственный оставшийся в порту британский пароход.

Вскоре ни одного регулярного подразделения врангелевцев на крымской земле не осталось. Только дым медленно рассеивался над опустевшими пирсами приморских портовых городов да смутно виднелись далеко в море очертания последних кораблей, увозивших русских людей на чужбину…

Павел Бойчевский в распахнутой офицерской шинели понуро стоял у борта, опираясь локтями о тонкие, невысокие металлические перила. Жадно курил закрутку, всматриваясь в удалявшийся крымский берег. Вспоминал хутор Каменнобродский, оставшуюся там родню, затерявшуюся где-то в тыловых частях с медсанбатом младшую сестру Валентину. Эх, когда он теперь их увидит? Тоска! Тоска!

Подъесаул Максим Громов, обратив внимание на закручинившегося сослуживца, подошёл к нему, пристроился рядом.

– Об чём задумался, господин сотник?

– А рази не об чем?

– Оно-то так, брат… Да что уж теперь? – тяжело вздохнул Громов. – Назад теперя не поворотишь. Хотишь-не хотишь – плыви на чужбину и весь сказ. Такова наша судьбина. Вот доплывём до Турции, а там видать будет. Врангель, думаю, нас там не бросит…

– А что он может теперь? – устало спросил Бойчевский и затравлено посмотрел на Громова. – В России мы никому не нужные оказались, а в Туретчине – и подавно. Как у песне поётся, знаешь? «Всё прошло, всё умчалося в невозвратную даль. Ничего не осталося, лишь тоска да печать», – хорошо поставленным голосом пропел он куплет известной в Крыму песни беженцев из центральной России.

– Я думаю, слезами горю не поможешь, – укоризненно упрекнул сослуживца Максим Громов. – Жизня продолжается, сотник, и нам трэба бороться… Жизнь – это борьба! И никуды от этого не денешься. Никуды…

Бойчевский стремительно повернулся к Громову.

– Хорошо, подъесаул, в Крыму мы за Россию боролись. Жизни свои клали в борьбе, думали: победим либо помрём!.. Но нет, не победили, не умерли, на чужбину плывём с остатками армии… Что дальше-то? За что бороться теперь? А главное, – во имя чего?

– А это уж, брат, как отцы-командиры прикажут, – не рассуждая, заученно ответил Максим Громов. – Тут рассуждать не приходится. У нас теперь так: либо пан, либо пропал! Русская рулетка, знаешь? Когда выбирать больше не из чего… Жить и бороться ради самой жизни и самой борьбы. Третьего не дано, понял?

Павел укоризненно, не удовлетворённый его словами, взглянул на командира.

– Это что ж, подъесаул, так генерал Врангель предполагает? Продолжать воевать?

– Думаю, так и полагает Пётр Николаевич, – согласно кивнул Максим Громов. – Отступление из Крыма вынужденное. Мы вовсе не разбиты, а токмо отошли на другие позиции. Армия, хоть и в таком виде, но целиком сохранена. Союзники, чай, помогут. Как и раньше. Пришлют всё, что надо для продолжения борьбы. За это время в России, на покинутой родине многие прозреют! Может, в верхах заговор созреет… Но поверь, Павло, мы ещё сюда вернёмся. Видит Бог! Врангель ещё въедет в Москву на белом коне, как Антон Иванович мечтал…

– Мечтать, оно не вредно, – недоверчиво хмыкнул сотник.

– Пущай не Врангель, – Кутепов, Богаевский, Улагай! – горячился Громов.

– Ну а наш исконный, атаман Пётр Краснов? – подзадоривал земляка Павел Бойчевский.

– Смеёшься? – сердито отвернулся подъесаул, с досадой сплюнул за борт, в набегавшую чёрную морскую волну.

– Не до смешинок уроде.

– Ну и замнём для ясности, – положил конец пререканиям Максим Громов.

Бойчевский что-то невнятно, с чувством протянул, не глядя на собеседника.

– Что вы говорите, сотник? – не расслышав, спросил Громов.

«Сумрак, бедность, тоска, непогода и слякоть,
            Вид угрюмый людей, вид печальный земли…»

– Опять не понял, вы об чём?

– Так, ни о чём… Пою я, – смущённо буркнул Павел:
            «О, как больно душе, как мне хочется плакать!
            Перестаньте рыдать надо мной, журавли!..» – Песня Алексея Жемчужникова «Осенние журавли». Не слыхал?

– Не доводилось покель. У нас на Дону песни всё больше протяжные, хоровые.

– Ну, а я как же… выходит, не с Дону? – обиделся сотник.

– Да нет, это я так, к слову…

Бойчевский вдруг почувствовал на спине чей-то призывный, магнетический взгляд, ощутил его всеми фибрами души и тут же машинально обернулся. Позади, у противоположного борта, в окружении разодетых в богатые кубанские черкески казачьих офицеров, стояла Ванда Бузун. Муж Пётр был рядом с нею, что-то говорил, чуть склонившись к её уху. Павел впервые видел любимую девушку после памятного скандала и драки с полковником Бузуном в Симферополе. Слушая супруга, она в то же время не сводила глаз с Павла, ободряюще улыбнулась ему краешком красиво очерченных губ, слегка кивнула головой в своей неизменной овчинной белой кубанке. Бойчевский улыбнулся ей в ответ, приподнял правую руку в приветствии. И хоть разговаривала она с Бузуном и даже весело смеялась после некоторых его слов, душа и сердце её были с Павлом. Они тоже разговаривали, но без слов, выражением глаз, жестами, мимикой лица и положением тела. Бойчевский понимал, что там, возле Бузуна – только её тело, но вся она, до самого донышка души – с любимым, с ним! Любимая, родная, желанная, покорённая и недоступная! Они общались на расстоянии, но только слепой не мог этого понять. И Павла вдруг осенило, он воочию убедился, что всё окружение Ванды, в том числе и муж – слепые, ничего не видящие люди. Куда они плывут? Зачем? Что их гонит с Родины? Задумывается ли кто-нибудь об этом? Нет, не задумывается, увы… Рады, что плывут на британском пароходе в Турцию, что больше не нужно воевать и рисковать жизнью, что больше не свистят над головой снаряды и пули красных и не грозит больше никому всесильная и жестокая, как африканские дикари-людоеды, Чека!

Бойчевский смотрел на милое, прекрасное и в то же время мужественное лицо казачки Ванды, и все преграды казались преодолимыми, все враги – не страшными, а все друзья – верными и неразлучными. И что отныне они с Вандой – вместе. Больше не нужно ни от кого скрываться, прятать свою любовь и избегать встречи с непримиримым соперником, её законным, формально зарегистрированным мужем. Он, Павел – единственный и неповторимый – муж Ванды Бузун. И больше нет никого в мире, кто бы мог отнять у него любимую девушку, его фронтовую подругу, сражавшуюся с ним – плечо в плечо – за общее дело. И эти краткие молчаливые встречи на палубе всё равно вскоре перерастут в большее, ведь не могут они быть вечно разъединёнными – две половинки единого целого. И там, на Турецком немилом берегу, меж ними всё разъяснится, они обязательно будут вместе. И ничто на свете их больше не разъединит! Ничто и никогда… Павел знал точно… не верил, не мечтал, не фантазировал, а именно – знал, что Ванда бросит в Турции мужа и пойдёт за ним хоть на край света. Они уедут в Берлин, к атаману Краснову. Бойчевскому всегда нравился Берлин, он бредил ночами Германией, в которой никогда не бывал, если не считать краткого времени военных действий, когда их казачий полк в составе 1-й армии генерала Павла Карловича Ренненкампфа вторгся в Восточную Пруссию. Он будет продолжать служить и содержать Ванду. У них обязательно будут дети. Иначе, какая же это семья? Без потомства… Ведь не Иваны они, не помнящие родства, – домовитые природные казаки! Потомки своих легендарных, героических предков. А это – их земля, исчезающая на горизонте. И они обязательно на неё вернутся. И возродят Россию прежнюю, независимую, патриархальную и свободную. Ведь русский дух не истребим, русский народ и его славное, боевое казачество, непобедимы, православная вера – дана свыше Богом, а русский царь – наместник Всевышнего на земле. Пусть слуги Вельзевула безжалостно убили помазанника и всю его семью, надругались над их телами, но ничего не смогли сотворить мерзкого с их православными душами!

На этом стояла, стоит и стоять будет Русь-Матушка.

К О Н Е Ц

1972 – 2025 гг.